Страница 7 из 197
Великолепные дворцовые залы и пышные балы с разряженными вельможами, марширующие стройными рядами кадеты в алых мундирах, библиотеки, в которых полки ломятся от книг, так и остались в воображении. Его Петербург оказался городом бедняков, у которых нет денег даже на отдельную комнату. Городом попрошаек и тощих собак, скалящихся из подворотен. Городом снега, льда и пасмурного неба.
Каждый день они приходили в приемную, и каждый день ответ был тот же: прошение рассматривается. Сколько еще ждать? Не знаем. Почему так долго? Таков порядок.
Один писарь удосужился-таки сообщить, что директор училища в конце того года скончался, а новый еще не назначен, поэтому дело затягивается, а раз регламента, требующего дать ответ в такой-то срок, нет, затягиваться оно могло бесконечно.
Надежда стремительно таяла, превращаясь в скелет себя прежней. Кожа обвисала на костях, все острее торчали ребра – прямо как у него с каждой неделей на постоялом дворе. Деньги утекали сквозь пальцы, хотя все траты были ужаты до предела. Пища становилась все скуднее – он и не верил уже, что когда-то ел три раза в день.
— Ничего, – бормотал отец. – Весной потеплеет, зимнюю одежду продадим.
Весна растопила залежи снега, обратив их в противную слякоть, но ничего не сделала с ледяным комом, поселившимся у него в груди и с каждым днем морозящим все сильнее.
Вся затея казалась чудовищной ошибкой. Нужно было слушать отца, нужно было оставить нелепые мечты и искать счастья на проторенных дорогах. Разве в Москве не нашлось бы людей, знавших о бесах? А здесь их никто не ждал. И самое худшее – он сам заварил эту кашу, да еще и отца в нее втянул.
От кипящей беспомощности тошнило.
Когда под кожу набивалась тьма, бессилие сменяла ярость: почему он должен это терпеть? Почему должен дрожать под тонким покрывальцем, ежась от кусачих сквозняков? Питаться скудными крохами? Смотреть, как чахнет и бледнеет отец, а Иван кашляет все надсаднее? И это все, пока за стенами дворцов и особняков смеются и танцуют лоснящиеся от благополучия кавалеры и дамы в пышных платьях. Все они веселятся, или спят, набив брюхо, или.. Или считают мух на рабочем месте вместо того, чтобы рассмотреть одно-единственное прошение!
«Убей их, – вкрадчиво шептала тьма, – Убей их всех. Разрушь все. Ты сможешь. Я помогу».
Он до крови кусал губы, а когда становилось совсем невмоготу – на цыпочках выскальзывал из комнаты и задним ходом юркал в промозглую ночь. Искал безлюдный переулок и там уже молотил кулаками по глухим стенам. Кровь с разбитых костяшек отмывал снегом, а наутро лгал отцу, что кожа потрескалась от мороза.
Деньги, вырученные с продажи одежды, закончились через несколько недель. Нового директора назначили еще в феврале. Они видели его по утрам, когда выходили в свой молчаливый дозор к зданию корпуса – показаться на глаза, напомнить о себе. Но генерал Мелиссино, статный мужчина с длинным одутловатым лицом, большим носом и маленьким ртом, каждый раз смотрел на них так, будто видел впервые.
— У него, наверное, очень много дел, вот руки и не дойдут никак, – пыхтел отец, но на дне его глаз засело угрюмое обреченное выражение.
Препирательства с писарями ничего не давали, в канцелярии уже привыкли к их жалобам, как привыкли к пасмурному небу и вечным дождям. То, что донимающие их отец с сыном с каждым днем выглядели все тщедушнее и болезненнее, проклятых крючкотворцев не волновало. Они вообще ничего дальше своих бумаг не видели.
Наконец, один не вынес-таки отчаяния в глазах двух несчастных доходяг и посоветовал:
— Сходите к Александро-Невской лавре, митрополит Гавриил там по субботам подает милостыню нищим. Может, как-нибудь и вам поможет.
Милостыню нищим! Никогда в жизни у него так не горели щеки.
До самой субботы он не верил, что и правда пойдут. Да и отец не верил – не верил всю дорогу, пока не оказался перед дверьми лавры. Внутри пахло ладаном и свечным воском. Шла служба. Обычно церковные песнопения ложились на душу успокаивающим бальзамом, но сегодня вызывали только горечь. Он смотрел на строгие лики святых и яростно кусал губы.
Служба закончилась. Отец хлопнул его по плечу.
— Подожди меня здесь.
Он остался, задрав голову к сумрачным сводам. Там, среди чистого голубого неба, которое он уже и не помнил, когда в последний раз видел, резвились слащавые пухлые ангелочки.
«Ну конечно, – подумал он едко, – они-то не живут впроголодь».
Его потряхивало.
Отец вернулся, на худом лице – странная пустота.
Он вскинулся:
— Ну что?
Отец молча вытянул сжатый кулак. Разлепил судорожно сцепленные пальцы.
На ладони блестел один серебряный рубль.