Страница 94 из 104
Моя старая комната… шкаф, в котором я прятал синтезатор – столь дорогой мне синтезатор. Я доставал его оттуда, только когда отца не было дома, ныряя с головой в музыку, которую я каким-то чудом мог читать с листа. Это было приятное воспоминание. Ванная… спальня моего отца… и, наконец, кухня. Я встал посредине комнаты и огляделся вокруг. Все нижние кухонные ящики были увезены, не было видно светильников, не осталось даже плинтуса. Верхние ящики еле держались на стене, большинство дверей висели на одной-единственной ржавой петле. Линолеум на полу весь потрескался и отставал кусками, а на том месте, где раньше была раковина, теперь торчали ржавые водопроводные трубы.
Тупой идиот! Читай! Давай читай, что тут написано. Хотя бы одну сраную букву!
В желудке у меня неприятно похолодело, когда в голове у меня раздалось эхо отцовских слов. Я медленно перевел глаза на то место, где раньше стоял кухонный стол, место, где меня стыдили, унижали, где надо мной измывались. Я представил себя, сидящего за этим столом, вот передо мной лежит открытая книга, и я молю бога, что он помог мне научиться читать.
Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Просто помоги мне. Помоги мне, пожалуйста.
Вдруг меня накрыла такая волна злобы, что я выпустил из груди разъяренный крик, сорвал одну из дверей кухонного шкафчика, и так уже еле державшуюся, и швырнул ее в стену. Дверь раскололась на части, кусок стены отлетел от того места, куда она попала, на пол посыпались щепки. Моя грудь тяжело поднималась и опускалась, пока я пытался восстановить дыхание. Нет, этого мало.
– Ты был мне нужен! – закричал я. – Мне нужна была твоя
помощь
!
Я вцепился в шкафчик и начал выламывать его из стены – наконец у меня это получилось, и шкафчик полетел в стену вслед за дверью.
– Ты никогда не помогал мне! Ты никогда мне не помогал! Почему?!
Почему?
Ты просто тупой. Ты просто невероятно тупой
.
Еще одна оторванная дверь, еще один шкафчик. Раскалывается дерево, отлетает грунтовка, мои мышцы горят, на полу капли крови, струящейся из ран, которых я даже не замечаю.
– Почему ты не мог просто меня любить? – закричал я. Прозвучало это отчаянно, будто звериный рык.
И почему ты именно мой сын? Почему мне достался именно ты?
В комнате больше не осталось шкафчиков, поэтому я принялся за трубы, выкорчевывал их и выворачивал, пока они тоже не оторвались, выплюнув поток черной воды, которая быстро утекла под пол. Я колотил ближайшую ко мне стену трубой, словно битой, пока не пробил ее насквозь, рыча и задыхаясь от усилия.
– Почему ты не любил меня? Я просто хотел, чтобы ты любил меня.
Я продолжил размахивать трубой, но мои руки уже тряслись из-за усталости, а влага, которая окропляла мои оголенные руки, была не кровью, но слезами. Я снова закричал, но крик обернулся всхлипом, и я выронил трубу, повесив голову, чувствуя, как по щекам моим текут слезы. Я упал на колени, а затем и завалился на бок прямо на холодный грязный пол.
– Я хотел, чтобы ты любил меня. Ты был мне нужен, – говорил я, задыхаясь. – У меня не было никого, кроме тебя. Ты был мне нужен, и ты ни разу мне не помог.
Я не знал уже, обращаюсь ли я к богу или к своему отцу. Может быть, я говорил с ними обоими. Все, что я ощущал, – это мучительную боль, которая поднималась из глубин моей души и требовала, чтобы ей дали волю. Она ломала мне кости, раздирала мышцы, разрывала все мои внутренности.
Я сдался, я всхлипывал, давая этой боли выйти из меня. Все тело мое сотрясалось от стыда и горя. Я так долго держал это все в себе, носил это в своем сердце. Я так крепко держался за представление о себе как о чем-то недостойном, потому что верил, что это была чистая правда. Теперь я плакал, ощущая, как безумно мне хотелось, чтобы меня любил человек, который отказывался это делать.
– Ты был мне нужен, – мне снова не хватало воздуха, я хватал его ртом. – Я хотел, чтобы ты помог мне.
Я тут, чтобы спасти тебя.
Я резко распахнул глаза, сморгнул слезы, чтобы лучше видеть, сел и огляделся по сторонам в поисках ребенка, который только что заговорил прямо у меня над ухом. Я быстро отполз назад, прижавшись спиной к стене, и перевел дыхание. Я вытирал слезы со щек обеими руками. Никакого ребенка не было. Этот голос прозвучал в моих воспоминаниях. Но он был таким звонким и добрым, что могу поклясться, что я услышал его по-настоящему.
Джесси
.
Это был голос Джесси. Голос той самой одиннадцатилетней принцессы с веснушками.
Я тут, чтобы спасти тебя.
Я сделал еще один глубокий неровный вдох, мое сердцебиение утихло, я постепенно успокаивался, чувствуя, как у меня расслабляются плечи. Я подобрал колени к груди и теперь сидел, прижавшись к стене так же, как когда-то делал в вагоне. Я положил локти на колени, заметив, что все ладони у меня расцарапаны и в крови. Я закрыл глаза и прислонился головой к стене.
Я тут, чтобы спасти тебя
.
Так она сказала, и не один раз, а дважды.
Я тут, чтобы спасти тебя
.
Эти слова эхом звучали у меня в голове, будто колокольный звон. Неужели… неужели
так
бог и действовал в мире? Он посылал к нам
людей
, чтобы они спасли нас, когда мы нуждались в помощи? Он посылал знаки и оставлял указания? Неужели я был настолько слеп, что не видел: я просил его о помощи, а он раз за разом
отвечал
мне? Мое сердце забилось, полное надежды, чувство восхищения будто пронзило меня. Я просил его помочь мне, умолял спасти меня, и он послал мне
Джесси
, не только чтобы дать мне друга и заставить засмеяться, но и для того, чтобы показать мне все радости музыки. Она преподнесла мне музыку, словно вестник, творящий чудеса, а я не узнал в ней того, кем она на самом деле была.
Даром. Моей судьбой. Моей любовью.
Ох, Джесси.
Я представил себе пытливое выражение ее лица в тот день, когда она заглянула в вагон, вспомнил, как она брала меня за руку и вела меня через поля и железную дорогу, превращая тот жалкий мир, который я только и знал, в волшебную страну, наполненную радостью и
надеждой
. Я представил, как она читает для меня, давая раскрыться моему воображению, показывая мне, как нужно фантазировать. Я вспомнил, как она взяла в руки ноты и как она вела по ним пальцем, уча меня языку, который мне было суждено освоить, языку, который буквально был в моей крови, в моих костях, в моей душе, словно это был мой родной язык, который я выучил где-то далеко-далеко, язык, который я больше не помнил, но который все равно каким-то образом оставался со мной.