Страница 17 из 68
Глава 4
Ночной Пекин, да ещё накануне Дуаньу, был как дом, в котором готовятся к свадьбе. Всюду праздничные огни, движняк, и все свои.
Свои, ага.
Иду сквозь толпу в надвинутой соломенной шляпе, и толпа обтекает меня, как река корягу. Лавочник через улицу орал другому лавочнику, чтобы тот придержал ему два пучка аира, и называл его братом Чжаном. Стайка ребятни неслась меж ног взрослых, и каждого из этих оглоедов кто-нибудь окликал по имени. Старуха у жаровни шлёпнула по руке мужика, полезшего за пирожком без очереди, и тот заржал, и старуха заржала, наверняка знали друг друга кучу лет. Весь город сегодня был одной огромной роднёй, которая завтра сядет за один стол.
И я иду сквозь эту родню, как чужеродный элемент бытия, ёлы-палы, которого никто и знать не знает.
Хотя нет, вру. Как меня зовут — знал весь город. Удивительно, но моё имя сегодня произносили чаще, чем имя Императора. Вместе со словом «мёртв», поднимали за это чарки и закусывали. Забавная, если вдуматься, у меня послужная биография. В первом мире умер по-настоящему, спасая людей, которые об этом даже не узнали. Во втором числюсь умершим уже какой раз, и теперь на радость людям, которые меня в глаза не видели.
Поправляю шляпу и следую на запах еды, меланхолия меланхолией, а ужинать так и не поужинал.
Толпа становилась гуще к торговым улочкам, и чем гуще, тем труднее было оставаться неприметной корягой. Не хочу жаловаться, но беда в том, что для здешних мест я был слеплен неправильно: слишком бледный, высокий, скулы не те, нос не тот, и всё это вместе, как выяснилось ещё в первый пекинский день, действовало на местное население двумя строго противоположными реакциями. Первую продемонстрировала стайка девушек у лоточка с фонариками — пятеро молоденьких нимфеток, нарядные, с яркими лентами в чёрных волосах, явно вырвались из-под маминого крыла в предпраздничный вечер. Они засекли меня шагов за десять, как началось:
— Ой… сестрица, смотри, смотри…
— Где?.. А-а. О-о.
— Какой бледненький… Это с северо-запада такие, да?
— Какой мальчик… а глаза, глаза какие, будто…
— Тише ты! Услышит!
Слышал я, естественно, каждое слово — слух у меня неприличный, как и чувство стыда. Мальчик. Ну да. Мальчик, который вам в папочки годится, девочки, а то и в прадедушки, если считать по обоим мирам сразу. Натягиваю шляпу до бровей, отворачиваюсь и прибавил шагу, за спиной разочарованно щебетнуло, дескать упорхнул. Простите, куколки, для начала я просто хочу поужинать, а вот потом… потом и посмотрим.
Вторую реакцию показали трое парней моего видимого возраста у винной лавки: проводили меня ОЧЕНЬ недовольными взглядами, особенно после того как щебетали девицы, хихикая. Один сплюнул. Мысленно желаю ему удачи и счастья в личной жизни, серьёзно. Не знаю — решат ли они зацепить меня, но драться с местной молодёжью человеку в моём положении не к лицу: нечестно же.
Ну и, была ещё и третья реакция. Отцы. Те смотрели поверх голов своих дочерей в мою сторону, как на бродячего, но при этом породистого пса. И отводили дочурок подальше. Понимаю: молодой, чужой, один, ночью, классический набор неприятностей в одной упаковке.
Ладно, хватит коллекционировать взгляды. Еда заждалась.
Если хочешь поесть тихо и прилично в Пекине, то иди туда, где, собственно, тихо и прилично. Ежели поесть так, чтоб перестать слышать собственные мысли, иди на гул. Вот я и пошёл. В одиночестве я мог поесть и дома. Ноги и чутьё привели к большой закусочной на углу улицы Барабанов: двухэтажной, распахнутой настежь, сияющей всеми окнами сразу, как фонарь размером с дом. Над входом вывеска «Восемь радостей», и, судя по рёву изнутри, все восемь уже в наличии и хорошо так приняли.
Ныряю под занавеску из бамбуковых бусин.
Оу.
А внутри много всего. Пар от котлов смешивается с дымом жаровен и висит под потолком облаком, в коем плавают красные фонари. Столов десятка четыре, и все забиты. Что поделать, город, кажется, решил начать праздновать досрочно, ещё и с полной самоотдачей.
— Да говорю тебе, СТО горилл! Сто! Мой шурин в страже, он считал!
— Врёт твой шурин, как дышит! Четыре их было, но каждая с гору Тайшань!
— За Лорда Гу! Стоя, дармоеды, стоя пьём!
— Тётушка, ещё кувшин «Осеннего колодца» нам, мы сегодня богатые!
— А я ему говорю: полынь по три вэня грабёж! А он мне: праздник, дед, инфляция…
— Лотосовские завтра продуют, вот увидишь! У них загребной вчера руку…
— Кто продует⁈ КТО продует⁈ А ну повтори, северо-канальная твоя душа!
— И-и-и эта горилла ему говорит… человеческим голосом! А Лорд Гу ей…
— Да тише вы, дети спят!
— Какие дети, мамаша, второй этаж пляшет!
Второй этаж, действительно, плясал, вон как потолок ритмично подрагивает, и с балок сыпется пыль прямо в тарелку с супом, чего владелец супа не замечает, так как орёт тост.
Стою у входа, купаясь в этом рёве, пару, празднике чужой жизни и…
Мне полегчало.
Странное дело. В толпе на улице был корягой в реке, а здесь одиночество растворилось в общем гаме, как щепотка соли в котле, может, за этим одинокие люди и ходят в шумные места во всех мирах без исключения.
— Один⁈ — рявкнули мне в ухо.
Официантка — невысокая, юркая, с тряпкой через плечо и явно гроза района, вон взгляд какой бойкий. Цепко осмотрела меня, оценила, но флиртовать ей точно некогда, когда тут полная посадка.
— Один, — киваю ей.
— Одиночные столы вдоль окон! — Она привстала на цыпочки, глядя поверх голов. — Та-ак… всё занято… а нет! Вон, у третьего окна дядька доедает, счастье твоё, парень, последний остался! Жди здесь, никуда не уходи, сейчас провожу, а то набегут!
Вдоль распахнутых окон тянулся ряд столиков на одного, для тех, кто пришёл без компании: пристанище возчиков, приезжих, ночных сторожей и прочей одинокой публики, что хватает в любом городе мира. За третьим окном грузный мужик в сером халате допивал бульон из миски, держа ту двумя руками, как чашу на церемонии. Допил. Выдохнул. Бросил на стол монеты, поднялся, толкнулся в толпу и пропал.
— За мной! — скомандовала официантка и поплыла сквозь зал, как лодка через камыши, успев по дороге шлёпнуть тряпкой по тянущейся к подносу руке, — Куда! это шестому столу! — на ходу приняла ещё заказ, наорала на кухню и дважды засмеялась услышанным шуткам. У столика одним махом смела монеты в карман фартука, вторым — прошлась тряпкой по столешнице: размашисто, насухо, с шиком.
— Садись, бледненький, — сказала она.
Приземляюсь, даже не снимая соломенной шляпы.