Всё зло земное

Глава 9. Птичий праздник

Иван шёл, держа Василису в руках – так, чтоб не слишком заметно было, кого несёт.

— Не тревожься, – квакнула лягушка. – Никто меня нынче не разглядит, кроме тебя. Другим люд занят.

Щелкали птицы, пели на все голоса. Щебет и звон стоял, пестрота перьев посреди белой зимы жгла глаз, веселила душу. Весь Крапива-Град наполнился гомоном, со всех концов бежали к Птичьей слободке мальчишки, шагали укутанные в платки бабы. Торопились ключницы с корзинами, кузнецы, водовозы, шорники, бондари и ложкари, нарумяненные девицы, хмельные мужики.

У Василисы после Тени да топи глаза разбегались, да и Иван отвык от торжковой сутолоки – в последний раз с матушкой ещё ходил; сколько лет с тех пор минуло. Редки стали обильные торжища, вот и стекался народ, веселился на все лады впрок.

Тянуло морозом, костром, масляными калачами. Продавали колты, серебро, речной жемчуг, сукно, пиво да колбасы. А чем ближе была Птичья слободка, тем больше на прилавках встречалось птиц, тем сильней становился гомон и тесней толпился народ. Пели птицы, будто чуяли тайну.

Когда Иван с Василисой выбрался наконец к слободке, глянул поверх треухов и малахаев, – зарябило в глазах. Зимнее солнце золотило клетки, и каких только в них не было птиц! Ясноглазые, красногрудые, синепёрые, рыжекрылые.. Народ стоял, заслушиваясь.

— Как красиво поют! – восхищённо вздохнул Иван.

— Ты птичьего языка не знаешь, вот и кажется, что поют. Они не поют – плачут, – с горечью откликнулась Василиса. – Плачут, что в неволе.

Иван заглянул лягушке в глаза, отнёс к краю слободки, подальше от толпы. Усадил на бочку.

— Не кручинься. Скоро Гнева явится, станет выкупа́ть.

— Никогда всех птиц не освободить, – тоскливо ответила Василиса.

Звенели бубенцы. Толпа зашумела пуще прежнего, схлынула с мощёной дороги, и оказалось, что от площади катятся к слободке сани с царицей. Снег искрился на соболиной шубе, белые пальцы теребили тесёмки кожаного мешка.

— Как же, интересно, обет её такой дать угораздило? – спросил Иван. – Кому? Да когда успела?

— Долго ли это, – слабо улыбнулась Василиса. – Гляди.

Торговцы толкались, выставляли клетки. Пронзительней, отчаянней перекликались птахи, никли к прутьям. Сани остановились. Вся площадь замерла, когда вышла Гнева и встала во всей красе – словно перламутровое облако закрыло солнце. Люд замер, ахнул.. Улыбнулась царица.. И засмеялась, заухала, ходуном заходила вся Птичья слободка.

— Матушка-царица птиц выкупа́ть явилась!

— Три резана, говорят, за воробушка даст!

— Свистят, щёлкают, будто весну зовут. Слышишь, Марья?

— На что ей воробушек, ей синегрудая птица нужна, редкая, у нас не водится.

— Всех матушка выкупит. Обет, говорят, давала.

— Обед? Где давала? Неужто в хоромах царских?

— Тебе, Васька, только бы брюхо набить. Не обед – обет!

— Ах, птицы-то заливаются..

— Да как она их всех на мороз-то выпустит? Почто не летом? Замёрзнут птахи..

— Ах, как поют!

— Не поют, а плачут, – едва слышно повторила Василиса. Приникла к руке Ивана. – Плачут в неволе.

Царица тем временем огляделась. Махнула сыновьям с жёнами у рыбного лабаза, встретилась глазами с Иваном; коротко кивнула.

— Спасибо, что почтили, дети мои. Большой у меня праздник сегодня. И вам спасибо, люд честной, что пришли разделить радость.

Поклонилась. Соболя́ по подолу запорошило снегом.

— Давным-давно мучила меня загадка. Обещала я, что, коли решу её – выпущу всех птиц, каких найду у торговцев в Крапиве-Граде. Пришёл день.

— Что за загадка, матушка? – раздалось из толпы.

— Почём воробья берёшь?

— Антиповы воробьи хворые, моих покупай!

Царица улыбнулась только:

— Никого не обижу. Велимира, Белослава, подойдите ко мне, невестки мои.

Иван нахмурился, взял лягушку в руки.

— Тише, тише. Ничего дурного она не сделает, – успокоила его Василиса.

Толпа расступилась. Царские невестки в куньих шубах двинулись к саням, к Гневе. Та оделила их монетами из мешка, кивнула на ряды клеток. Оглянулась, приметила девчонку в зипуне с чужого плеча. Протянула и ей резан. Подняла глаза на толпу, с улыбкой раскинула руки.

Детвора бросилась к царице, будто ручьи, пробиваясь сквозь зипуны, армяки да шубы, сквозь зимние толщи весенними искрами. Блестели резаны, опускаясь в детские ладони. Кричали птицы. Завёл песню гусляр, захохотали, выскочив к саням, скоморохи. А Ивану вспомнилось, как батюшка однажды ему – резаны давал – благостыню пода́ть калечным ратникам..

Тем временем заохали на торгу бабки:

— Что ещё за гулянье такое!

— Хорошее вроде дело, но гомону сколько..

— Детишек-то зачем завлекать? Царское золото до добра никого не доводит.

— И то правда: царица-то, гляди, как месяц истаивает, бледнее снега уж стала.

— А волосы-то поди седые под треухом.

— Но жемчуг-то какой, ишь!.. За такой и седых кос не жаль.

Василиса ёжилась, жалась к Ивановым ладоням. А царица уж весь мешочек раздала, все резаны. Вытряхнула последний в ладони Алёшке-конюху. Звонко велела:

— Не торгуйтесь, дети мои. Покупайте птиц!

Иван едва успел подхватить лягушку да отпрыгнуть за столб у лабаза. Дети бросились к птицам, зазвенели клетки. Заплакали сосульки чёрными от сажи слезами. Капля упала на Василису, Василиса охнула.

— Будто батюшка прикоснулся.. Иван.. Он меня ищет!

Золотая юркая птица вырвалась из неловких рук, взмыла под крыши, заметалась, вылетела наконец на свободу, к небу, и помчалась, роняя перья.

— Птенец жар-птицын, гляди! – кричали мальчишки.

Смех, гомон, топот такой стоял, что снег растопило и тучи разошлись над Птичьей слободкой. Распахивались клетки, птицы взлетали в небо, оно пестрело, искрясь, медью, золотом, серебром, зеленью и синью, алым и голубым. Этот блеск ложился на снег, на слюдяные да паюсные окна, на деревянные срубы. Сугробы превращались в шёлковые полотна, слюда блестела вишнёвым, брусничным, маковым, а деревянные стены лазурью и белизной расходились вширь и ввысь.

Птицы поднимались, кружили – выше, выше, цветной суводью, оглушительно щебеча. Сама зима заглянула в слободку, заставила заскрипеть снег, заискриться ветер. Узорами расписала брёвна, покрыла лица румянцем.