Страница 26 из 106
— Это, Иван, не беда вовсе, нечего кручиниться. Иди отдыхай. На куниц поохоться, по граду погуляй – давно ведь не бывал на улочках заповедных. А о рубахе не думай даже, оставь мне эту заботу.
— Не хочется мне идти никуда, – вздохнул Иван. – Во всём я запутался. Будто плутал по лесу, огни увидел, пошёл на них – а то болотные огоньки оказались, в топь вывели.
— Ну, так ведь и было оно? – улыбнулась лягушка. – А коли не хочешь никуда – ляг да поспи, вечер порой дня мудренее. Пока есть время, спи впрок.
— И то правда, – кивнул Иван.
Клонило в сон, смыкались веки, будто мёда с маком отведал. Опустил голову на подушку, с которой лягушка спрыгнула, да и уснул.
— Ни о чём пока не печалься, Иванушка. Придёт ещё твоё время, – прошептала, погладила по щеке. – А батюшку твоего и всю Солонь уж сколько лет Гневин Тенный след гложет. Чужая она тут. Как я.
Едва дождалась ночи. Прикрыла за собой дверь неслышно, вышла на крыльцо. Через боль обернулась девицей, свистнула так, что никто из смертных не услышал, а кто услышал – забыл тотчас али бессмертным стал, – велела:
— Мамки-няньки, собирайтесь! Рубаху мне такую сотките, какую и цари Солонные в сундуках заветных не прятали!
Мамки-няньки слетелись к крыльцу, взялись за нити, за полотно. Снегом выбелили, лунным серебром метки царские вышили, солнечным лучом по вороту ягодный узор пустили, осенние кружева. Тенью инея оторочили рубаху, в весеннем тепле выстирали, на полуденном ветру просушили.
А Иван до самой полуночи проспал, очнулся, перевернулся и опять уснул до самого света. Не видел, не слышал, как Василиса снова лягушкой обращалась, на чёрный двор ходила, у ткачих кудель брала, с куделью прыгала, стучала ею о стены дворца царского да приговаривая:
Рвала да путала, после сетью рыболовной сплетала, а Белослава и Велимира за ней тишком повторяли, хоть и спорили снова, не по старинке ль соткать, не по-человечьи ли сделать?
Под утро, снова обернувшись на краткое предрассветье девицей красоты несказанной, дождалась Василиса у светёлки мамок-нянек, забрала рубаху – белую, как снег, мягкую, что перья горлицыны. Поблагодарила, кланяясь в пояс:
— Спасибо вам, помощницы верные.
— Остерегайся, Василисушка!
— Невестки царские мужей своих супротив тебя науськивают.
— Тоньшает завеса..
— Темнота поднимается..
— Близок час.
— Остерегайся, Василисушка!
— Полно вам, – ответила Василиса. – Нечего тревожиться. Вот, сеть лучше возьмите эту да в Холодное море киньте, рыба в неё золотая пойдёт.
Отдала сеть, воротилась в светёлку, склонилась над Иваном. Ох и жгло пальцы, просилось наружу колдовство! И хоть говорила Гнева, что во дворце батюшка не увидит, а всё ж боязно было вовсю разойтись. Василиса опустилась рядом, отвела жениху с лица пшеничные пряди. Долго сидела, вглядываясь. Наконец брызнула заря. Снова стала Василиса лягушкой, разбудила Ивана:
— Просыпайся, суженый мой. Готова рубаха. Неси царю.
Иван очнулся. Сел неловко. Головой потряс, глаза протёр. Тяжко было, словно ночью кто камень на сердце положил. Глянул на лягушку – вроде и разошлась пелена, вроде и спокойней стало.
— Возьми, да неси, да разложи перед батюшкой. А на братьев, на жён их да на царицу не гляди.
Иван взял свёрток, спустился к царю. Вошёл, а царь уж трогает брезгливо рубаху, Ратибором принесённую:
— В баню только в такой ходить.
Развернул вторую рубаху, Драгомирову. Скривился:
— В чёрной избе только в такой показаться.
Иван раскинул перед ним рубаху, что дала Василиса, – и солнце прямо в окно глянуло, весна дохну́ла, зима улыбнулась.
— Такую рубаху только в праздник носить, – залюбовался Милонег. – Глянь-ка, голубка моя, красота какая, работа тонкая. Переливается, ровно нить волшебная!
Царица глянула на рубаху, кивнула. Подняла голову, посмотрела на Ивана. А тот уж и позабыл от батюшкиной похвалы лягушкино остережение: встретился с царицей глазами, и словно сердце кто взял в ледяные руки. Батюшка, заворожённый, ничего не заметил. А Гнева велела негромко:
— Передай невесте своей, что пир вечером царский. Там и свадебку сыграем.
* * *
Вернувшись в свои покои, села Гнева у окна, где, бывало, Драгомир со зрительной трубой сиживал, корабли рассматривал, идущие по Лозе, пока Ратибор лошадок плёл из рогоза. Села да вспомнила рубахи кривые с вышивкой путаной, невестками сработанные. Вспомнила хлеба чёрные, горькие да закалые, что Велимира с Белославой испекли. Ох и суженые сыновьям достались..
Мелькнула дума: чем с Ивановой стрелой ворожить, родным сыновьям помочь надо было. Беля-то, может, доброй женою станет: нравом кротка, лицом светла. Коли только Велимира наскакивать не будет, подбивать на кривые мысли. Сама-то хитра, а всё одно – глупа: за лягушкой повторить решила, надо же, что удумала!
Странно да горько видеть было, что сами уж по себе сыночки. В своих хоромах живут, свои дома ведут. Своё у них будущее, отдельное от неё. И всё же – как одних их бросить? Заныло, сжало в груди, как всякий раз было, когда думала: коли вернётся в Тень – придётся сыновей с Милонегом навек в прошлом оставить. Разве что единожды удастся свидеться перед самым концом ниточки Солонной.. Навернулись слёзы, хоть не терпела царица слёз. Вспомнился деревянный Драгомиров конь; вспомнилось, как сбега́л маленький Ратибор в снежки играть во дворе. Как оба мальчишками пастилу любили: Драгомир – из ягод, Ратибор – из яблок. И на что досталась ему, красавцу писаному, ясноокому царю будущему, такая жена?
* * *
Сам не свой Иван воротился в светёлку.
— Чего не весел, Иван-царевич? Головушку отчего повесил? Али не люба царю рубаха, али обидел кто?
— Батюшке рубаха по душе пришлась, – ответил Иван, – да только устраивает он пир вечером. Там же, говорит, и свадебку сыграем. Да не сам говорит, а Гневиными устами. Я уж думал: вот хорошо, женюсь на лягушке, отвяжутся наконец! А теперь боюсь, как бы хуже не вышло, как бы совсем это батюшку не сгубило. Какая такая у нас с тобой свадьба будет? Мне-то всё равно, и тебе всё равно, а послы, да бояре, да власть пёстрая хохотать станут над царём, зубоскалить за такую невестку!
Лягушка смолкла, надулась. Потемнела. Наконец сказала раздумчиво: