Страница 51 из 84
Глава 25. Попечитель
Зарубин
Рита подготовила все документы: чек на пожертвование, учредительный договор о вхождении в
попечительский совет. Я теперь не просто спонсор. Я – главный попечитель. Имею право голоса.
Имею право решать.
Директор Игнатова встречает меня на крыльце. Женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и
тревожными глазами. По ней сразу видно, что она явно перенервничала после звонка Волкова.
– Максим Эдуардович, какая честь! – она тянет руку для пожатия. – Мы так рады...
– Здравствуйте, – я пожимаю её руку, не улыбаясь.
Мы проходим в кабинет. Здесь уже собрались все те, кого я хотел видеть.
Ковальчук – красномордый, в дешевом пиджаке, с бычьей шеей и наглым взглядом. Рядом – его
жена, худая, с дорогой укладкой и недовольным лицом. Ещё несколько родителей – те, кто
подписал жалобу. Они выглядят встревоженными, будто чувствуют, что запахло жареным.
А в углу, на отдельном стуле, сидит Елена Викторовна. Мать Ани.
Я узнаю её сразу. Те же глаза, что у Ани – голубые, глубокие, с той же упрямой искоркой.
Тот же овал лица, те же скулы. Она бледна, под глазами тёмные круги, но держится прямо, не
опуская плеч. Женщина с характером.
Она смотрит на меня с удивлением. Она явно не понимает, зачем её пригласили, зачем здесь я,
что вообще происходит.
Я сажусь во главе стола. Потому что я так привык, и я так хочу.
– Господа, – начинаю я, окидывая взглядом присутствующих. – У меня мало времени, поэтому
сразу к делу.
Я киваю Рите. Она молча раскладывает перед каждым копии документов.
– Я вхожу в совет школы как главный попечитель. Моё первое пожертвование – пятьдесят
миллионов рублей. На ремонт спортивного зала, закупку оборудования и повышение зарплат
учителям.
В кабинете повисает тишина.
Игнатова бледнеет, потом краснеет, потом снова бледнеет. Она явно не ожидала такого резкого
поворота событий.
– Но... Максим Эдуардович, – лепечет она. – У нас есть попечительский совет...
– Был, – поправляю я. – Теперь у него новый глава. Я.
Ковальчук багровеет.
– Это что, вы нас решили подвинуть? – рявкает он. – Я, между прочим, тоже много лет
спонсирую...
– Спонсируете? – я поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза. – На какую сумму? Двести тысяч в
год? Ремонт в туалете? Закупку дешёвых стульев?
Он открывает рот, но я не даю ему сказать.
– Я тут посмотрел ваши контракты, Ковальчук. Ваш бизнес на семьдесят процентов зависит от
моих субподрядчиков. Если я скажу, что мне неприятно иметь с вами дело, ваш бизнес загнётся
за месяц. Хотите проверить?
Он багровеет ещё сильнее, но молчит. Его жена хватает его за руку, тяну вниз шепчет что-то
успокаивающее, она уже не с недовольной миной, в её глазах вспыхивает страх. Не так уж и
глупа.
– Так что давайте сразу договоримся, – продолжаю я. – Я здесь – главный. Мои условия не
обсуждаются. Мои решения не оспариваются. Всё, что я скажу, будет выполнено в течение суток.
– Какие условия? – Игнатова едва выдавливает из себя слова.
– Первое, – я загибаю палец. – Елена Викторовна Ивушкина остаётся на своём рабочем месте,
никаких увольнений.
– Но жалоба...
– Жалоба отзывается, – я поворачиваюсь к родителям. Они отводят глаза. – Вы все подпишете
бумаги о том, что были введены в заблуждение и не имеете претензий к Елене Викторовне.
Родители переглядываются. Один из них, тщедушный мужичок в очках, открывает рот:
– Но мы не хотели...
– Мне всё равно, чего вы хотели или не хотели, – перебиваю его. – Вы подписали жалобу, не
разобравшись в ситуации. Теперь вы её отзовете. Или я сделаю так, что ваши дети будут
учиться в другой школе. Выбирайте.
Он замолкает.
– Второе, – загибаю второй палец. – Сын Ковальчука, Кирилл, приносит публичные извинения
Елене Викторовне перед всем классом. И оплачивает ремонт окна, которое разбил.
– Мой сын не будет извиняться перед какой-то... – начинает жена Ковальчука.
– Заткнитесь, – тихо говорю я.
Она замолкает.
– Ваш сын, – продолжаю я, глядя ей в глаза, – разбил окно. Нахамил учительнице. Пригрозил
ей увольнением. И вы вместо того чтобы воспитывать своего ребенка, подговорили других
написать жалобу и убрали честного учителя с двадцатилетним стажем.
Она бледнеет.
– Вы вообще понимаете, что сделали? Эта женщина учила ваших детей. Вкладывала в них душу. А
вы её вышвырнули, как мусор, потому что ваш невоспитанный мальчик не умеет отвечать за свои
поступки.
В кабинете тихо. Слышно только, как Игнатова судорожно дышит.
– Третье, – я загибаю третий палец. – Повышение зарплаты Елене Викторовне на тридцать
процентов за счет попечительского совета. И моральная компенсация в размере... – я смотрю на
Риту. Та протягивает листок. – Пятьсот тысяч рублей.
Ковальчук открывает рот, чтобы возразить, но я смотрю на него, и он захлопывает его.
– Вы все подпишете бумаги сейчас же, – говорю я, поднимаясь из-за стола. – Елена Викторовна
выходит на работу завтра. И если я узнаю, что кто-то посмел коситься на неё...
Я делаю паузу, обводя взглядом кабинет.
– Я лично прослежу, чтобы этот человек пожалел.
Выхожу из кабинета, не прощаясь, но в коридоре меня догоняет Ивушкина.
– Максим Эдуардович...
Я оборачиваюсь.
Елена Викторовна стоит. Её глаза блестят, руки дрожат. Она смотрит на меня растерянная,
благодарная, не верящая в происходящее.
– Спасибо, – говорит она. – Я не знаю, почему вы это сделали... я вам никто... но спасибо.
Я делаю шаг к ней. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.
– Елена Викторовна, – произношу я мягче, чем обычно. – Я знаю вашу дочь. Анна работает в
моём офисе. Она замечательный человек. Добрый. Ответственный. Самоотверженный.
Елена Викторовна вытирает слёзы.
– Это она вам рассказала? – шепчет она. – Аня?
– Нет, – качаю головой. – Она вообще не просила меня о помощи. Она старается справляться со
всем сама. Но я вижу.
– Она у нас такая... – мама Ани улыбается сквозь слезы. – Всё на себе тащит. С детства. Мы
с мужем... мы не могли дать ей много, а она...
– А она выросла замечательным человеком, – заканчиваю я. – И вы, как мать, можете этим
гордиться.
Она смотрит на меня, и в её глазах столько тепла, столько благодарности, что мне становится