Страница 3 из 84
Глава 2. Мое – значит мое
Зарубин
Вылетаю в приемную. Рита подскакивает на месте, роняя какие-то папки.
– Максим Эдуардович...
– Машину к главному входу. Бегом! – ору я так, что в соседнем опен-спейсе мгновенно
замолкают голоса. – И позвони Краснову в юридический отдел. Пусть срочно ищет выход на
лабораторию, которая делает экспресс-тесты ДНК с юридическим подтверждением. Чтобы выездная
бригада была готова выехать по моему звонку в любую точку города.
– Куда вы едете? У вас совет директоров через сорок минут! Важнейшее голосование!
– В задницу совет директоров! – бросаю я уже на ходу, влетая в открытые двери лифта.
Дорога сливается в сплошное серое пятно. Водитель жмет на газ, проскакивая на желтый, мы
летим по встречке, разгоняя пробки. Я сижу на заднем сиденье, стиснув челюсти до скрежета, и
смотрю в тонированное окно, ничего перед собой не видя.
В голове бьется только одна пульсирующая мысль. Если это мой ребенок… если там, в этой
грязной комнате, сидит часть меня…
Что я, мать вашу, буду с ней делать?
Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где
везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не
понимаю. Для меня ребенок – это хаос и непредсказуемость, а хаос – это то, что я безжалостно
уничтожаю в своей жизни на корню.
Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича.
Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.
Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным
ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком
коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь
игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам
несовершеннолетних».
Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.
За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив
ручку, и поднимает на меня глаза.
– Вы... – начинает возмущенно.
Но я ее не слышу.
Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.
Там сидит ребенок.
Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной
грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах
кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших
костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.
Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.
Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания
на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.
Девочка смотрит на меня.
Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.
Глаза…
Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами.
Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та
же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…
Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и
предательством.
У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к
чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий
линолеум.
Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка,
ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому же ее
только что бросила в толпе единственная опора в жизни.
Чтобы не напугать ее еще больше, я медленно опускаюсь перед ней на корточки. Мой брючный
костюм за несколько тысяч долларов касается грязного пола, но мне плевать.
– Привет, – говорю я. Голос кажется хриплым и чужим, будто не моим.
Она моргает и молчит, еще крепче вцепляясь в свой рюкзак. Из глаз скатывается огромная
слеза и оставляет светлую мокрую дорожку на перепачканной щеке.
Я протягиваю руку и осторожно поправляю съехавшую шапку. Девочка вздрагивает,
зажмуривается, но не отодвигается. Мои пальцы касаются ее холодной бледной щеки.
Господи. Она настоящая. Живая. Моя.
Я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Смирновой. Та смотрит на меня в полном
оцепенении, замерев с приоткрытым ртом.
Молча достаю телефон и набираю номер юриста.
– Краснов, – чеканю отрывисто, не сводя глаз с инспектора. – Бригаду из лаборатории сюда.
Немедленно. Диктуй адрес водителю, он встретит. И готовь документы на временное опекунство.
Подключай любые связи и вызванивай судей, мне плевать, как ты это сделаешь.
– Максим Эдуардович... но мы не можем вот так просто... – начинает лепетать юрист.
– Выполнять! – рявкаю в трубку и сбрасываю вызов. Потом смотрю на Смирнову и угрюмо
уточняю: – Какие бумаги мне нужно подписать прямо сейчас, чтобы забрать ее отсюда?
Женщина шумно, с невероятным облегчением выдыхает. Плечи под серой кофтой на мгновение
опускаются, но она тут же подбирается, возвращая себе профессиональный тон.
– Я рада, что вы приехали, Максим Эдуардович. Искренне рада, – говорит она. – Но вы не
можете просто взять ее за руку и уйти. Это так не работает.
– У меня нет времени на бюрократию, – цежу я, делая шаг к ее столу.
– А у меня нет желания сесть в тюрьму за похищение ребенка, – Смирнова не отодвигается,
глядя на меня прямо и устало. – Закон есть закон. Мы ждем вашу бригаду, делаем официальный
экспресс-тест прямо здесь, при мне. И пока нет результатов, она никуда не пойдет. Если вы
попытаетесь вынести ее за дверь до оформления документов – я нажму тревожную кнопку.
Я нависаю над столом, глядя на эту женщину, которая за копейки разгребает чужие сломанные
жизни.
– Бригада будет через пятнадцать минут. Я сдам кровь, слюну – что угодно. Но ни в какой
распределитель, даже на полчаса, она не поедет. Мы ждем здесь.
– А я ее туда больше и не отправляю, – спокойно отвечает инспектор. Она достает из ящика
чистый бланк, кладет на край стола и пододвигает ко мне ручку. – Пишите заявление. И