Страница 81 из 121
Она оборачивается, и на ее лице я вижу какое-то новое выражение. Брайс как будто хочет что-то сказать, поделиться, не в силах больше держать это в себе.. Однако в последний момент сжимает губы в тонкую линию.
— Я проиграла, – говорит она. – Этот корабль твой. Поздравляю.
Быстрым шагом Брайс направляется к двери. Я еще думаю догнать ее, но потом решаю, что делать этого не стоит: она и так раскрыла слишком много, и ей неловко. Как же с ней непросто! А мои чувства делают все еще запутаннее. И, главное, я до сих пор не знаю, откуда она.
Кто такая Брайс из Дэймонов на самом деле?
⁂
Наутро, после сытного завтрака, приготовленного Громилой из консервированных яиц и острого бекона, мы отправляемся в путь по небу. Ищем новую добычу. Однако вместо горгантавна нам попадается наш ближайший соперник, «Каламус».
Остановив суда бок о бок, мы обмениваемся сведениями и запасами еды. Подниматься на борт друг к другу запрещено, поэтому используем небольшой ящик и систему лебедок. Себастьян спалил половину нашего запаса консервированных бобов, зато осталось полно яблочного пюре.
— Горгантавны движутся на запад, – сообщает капитан «Каламуса», Хуэйфан из Сю, однако, стоит ей заметить Родерика, и ее лицо принимает суровый вид. Видимо, вспомнила, как он за счет чистого везения вырубил ее на дуэли. – Мы идем за ними.
— Спасибо за наводку, – отвечаю.
Не скажу, что поверил ей на слово: мы видели облако блобонов, движущихся на восток.
Команда «Каламуса» состоит из шести девушек и двух парней. Все они напоминают капитана: такие же серьезные и зажатые.
— Где остальная часть вашей команды? – спрашивает Хуэйфан. – Двоих не хватает.
— Один мертв, другой на губе.
— Печально, – хмурится она. – Ну что ж, благодарим за пюре.
— Да, и вам спасибо за бобы.
Хуэйфан кивает.
Пожелав им удачи и набив кладовую двадцатью банками бобов, мы идем дальше. Сперва – на запад, как нам и предложили, но потом, когда соперников на горизонте больше не видно, устремляемся на восток.
Остаток дня проходит ровно, однако блобонов мы и правда находим. С наступлением ночи бросаем якорь в укромном местечке, внутри пещеры не обозначенного на картах острова. Завтра последуем за облаком блобонов и, если повезет, обнаружим горгантавна-другого.
Большую часть вечера я провожу у себя в каюте, изучая новые планы Громилы. Они отличаются степенью сложности, и каждый учитывает сразу несколько сценариев развития событий.
Когда Громила был помощником Китон, я легко мог понять, где приложил руку он. Его задумки отличались рискованностью, а идеи Китон – рациональностью, поэтому она его слегка сдерживала. Да, охота на горгантавнов – занятие безумное, и да, чтобы завалить их, требуется дерзкий план, однако мне кажется, что Громиле не помешает немного рассудительности Китон.
Помассировав глаза, подхожу к иллюминатору. Мы в пещере, и смотреть особенно не на что. Кругом острые черные камни. Сперва я хотел остановиться на ночь снаружи – на случай, если придется вдруг сорваться на охоту, но потом передумал. Когда преследуешь облако блобонов, открытое небо – не самое безопасное место для стоянки.
Я вздыхаю. Мы совершенно отрезаны от всех и всего. Рассчитывать можно только на собственную сообразительность. Это война, и мы солдаты. Чудовища, на которых мы охотимся, – та самая причина, по которой цех Охоты набирает рекрутов каждый год. Некоторые цеха вроде Исследователей пополняют ряды раз в несколько лет. Иногда чаще – если кто-нибудь пропадет на дальних рубежах. Однако Охота – совершенно иное дело. Охота пополняется постоянно, ведь иначе никак. И, прокручивая в голове эту мысль, я вспоминаю один случай с матерью.
Тогда я зашел в палату эрцгерцога поместья Урвинов, где отец некогда принимал гостей. Его кресло пустовало, зато мать была на месте. Она сидела на своем престоле, сложив руки на коленях, и ее белые волосы словно бы светились в лучах солнца. На ней было платье винного цвета, а рядом стояла прислоненная к подлокотнику белая трость.
— Подойди, присядь со мной, – велела мать, похлопав по сиденью пустого отцовского трона.
Я не сдвинулся с места, потому что считал себя недостойным. Отца тогда уже не было с нами, но я из-за малых лет не мог унаследовать его статус. Трон теперь принадлежал дяде, просто потому, что в его жилах, а не в жилах матери текла кровь Урвинов.
— Сядь, – приказала мать.
И когда я наконец забрался на трон, все вокруг мне показалось невероятно большим. Ноги не доставали до пола, до подлокотников приходилось тянуться.
— Ты сын своего отца, – напомнила мать, нежно гладя меня по щеке и серьезно заглядывая в глаза. – И боюсь, что теперь, когда его нет, стоит ждать вызовов, к которым никто не мог тебя подготовить. Даже я.
Мой детский разум не мог вообразить ничего страшнее встречи с провлоном.
— Вызовов? – переспросил я, нахмурившись.
Помедлив, мать отошла к картине, занимавшей всю западную стену. Полотно изображало арктического горгантавна. Он был меньше южных собратьев и не такой чешуйчатый, зато выглядел куда грознее: белый монстр, усеянный сосульками, кидался вслед поврежденному кораблю.
— Война, – сказала наконец мама.
— Война? – поморгал я. – С пиратами?
— Хуже. Мне кажется, Скайленд не одинок. – Она обернулась и посмотрела мне в глаза. – Острова, Конрад, как они парят?
— Благодаря сердцам?
— Да, но кто их туда поместил?
Я уставился на нее, лихорадочно соображая.
— Но, мама, цех Науки учит, что Скайленд был всегда.
— Думаешь, это правда? Придет день, и мы узнаем, почему острова висят в небе, – пообещала мать. – Вот только вряд ли ответ нам понравится. А пока, – сказала она, снова глядя на картину, – нашим самым большим врагом остаются горгантавны.
Они в то время казались чем-то далеким. Да, Холмстэд готовился отражать нападения чудовищ и чудовища правда нападали, однако что-что, а охранять Северные пределы от небесных змеев отец умел. Его заставы всегда успевали предупредить остров вовремя.
Впрочем, мать намекнула на врага страшнее горгантавнов. Кто бы это мог быть? Я думал о повстанцах. Как-то у отца был помощник, которого арестовали за шпионаж в пользу соперника, но кто это был, я не знаю. Лазутчика казнили как предателя: бросили за борт корабля, отрезав руки, чтобы он не мог даже взмахнуть ими.
— Пока ты силен, Конрад, и пока здесь, – обернувшись, она указала на мое сердце, – ты добр, ты будешь возвышаться, несмотря ни на что. Понимаешь?
— Да, – сказал я. – Понимаю, мама.