Страница 102 из 121
Глава 40
Я так сильно сжимаю кулаки, что чуть не лопается кожа перчаток.
Иду по золотому залу, эхо моих шагов разносится среди черных колонн и взлетает к мерцающим люстрам. У каждого столпа – по стражу в белом. Вверху – сводчатый потолок, через окна в котором видны облака. Солнечные лучи с танцующими в них пылинками падают на человека, восседающего на платиновом престоле поверх многоступенчатого мраморного цоколя.
Дядя молча следит за моим приближением, положив унизанную перстнями руку на подлокотник, у которого поставил свою дуэльную трость.
Я останавливаюсь у подножия цоколя, и теперь нас разделяет метра три.
— Дядя, – говорю я.
— Король, – поправляет он и, чуть заметно улыбнувшись, встает. – Возвышение у меня в крови. – Спускается на ступеньку. – И, как я погляжу, у тебя тоже.
При виде уважения на его лице к горлу подступает желчь.
— А ты окреп, – говорит дядя, смерив меня взглядом. – Изменился. Я помню, как еще несколько месяцев назад ты носил рванье и ребра у тебя торчали. Зато теперь ты вылитый лидер. Ты возвысился, племянник.
— Когда ты стал королем?
Немного помолчав, дядя говорит:
— Вскоре после начала Состязания я прибыл сюда и лично бросил Фердинанду вызов. Слишком многие высотники не выказывают должного почтения к титулу и шлют безликие ноты. А вот я заглянул королю в глаза и потребовал его статуса.
Дядя считает себя человеком чести, но я помню, как он управлял Холмстэдом. Он ослабил наш остров, заставил пасть многие семьи вроде Атвудов, которые хоть как-то угрожали его собственному положению.
— Бросать вызов Фердинанду было рискованно, – признает он, – ведь королевская дуэль – это бой насмерть. А наш король был довольно популярен. Видел бы ты, сколько народу пришло на похороны. В общем, он был закаленным бойцом, но под конец жизни размяк. Я убил его на арене за семь секунд.
Дядя останавливается, оказываясь на ступеньку выше меня, так что по-прежнему приходится смотреть на него снизу вверх. В красной куртке и высоких кожаных сапогах выглядит он царственно, а новая ухоженная бородка добавляет ему привлекательности. Впервые за долгие годы в глазах дяди я вижу счастье.
— Впрочем, – оговаривается он, – я здесь не единственный, о ком уже ходит молва. В Скайленде только и разговоров, что о нас, Урвинах. Люди обсуждают твои подвиги во время Состязания. Ты завалил горгантавна пятого класса. В тот же день, когда я стал королем! И все сам, своими руками! – Он покачивает головой. – Сперва я не поверил слухам, но мастер Коко все подтвердила. Расскажи, как тебе это удалось.
— С помощью других.
Дядя молча и пристально смотрит на меня, а потом кивает:
— Да, разумеется. Использовать окружающие тебя инструменты – первый шаг на пути к установлению власти. Ты способный ученик.
Инструменты? Так сказал бы Себастьян. Усилием воли я заставляю себя смотреть на дядю спокойно, без злобы.
— Где твоя трость? – спрашивает он.
— На корабле.
Прищурившись, холодным голосом дядя напоминает:
— Никогда не бросай свое оружие.
— Я охотник.
— Ты Урвин! Власть надлежит демонстрировать постоянно. Даже охотники сражаются на дуэлях. Не за положение, но за честь.
— Я не Урвин.
Он отворачивается и поднимается по ступеням.
— Это пока нет.
Скрежетнув зубами, я говорю:
— Теория доказана. Возвышение у меня в крови.
— У нас в крови, – поправляет дядя.
— Где Элла?
— Есть, – немного помолчав, отвечает он, – темы поважнее, чем..
— У нас был уговор!
У дяди дергается глаз. Никто не смеет перебивать короля: за подобную дерзость меня могут и в темницу бросить. Однако я знаю своего дядю. Я ему нужен. Ибо ни одна женщина, которых он перебрал за свою жизнь, не родила ему наследника.
— Конрад, – с раздражением произносит дядя, – ты воссоединишься с сестрой, но сперва нам нужно обсудить нечто важное. – И он стреляет глазами в сторону стражи. – Оставьте нас.
Когда охрана покидает залу, дядя садится на престол, и мне внезапно открывается то, как он изможден. В таком состоянии он кажется до странного человечным. Я даже, к собственному неудовольствию, испытываю к нему капельку сочувствия.
— Я почти никому не верю, даже страже. Здесь на Айронсайде есть те, кто желает мне смерти.
— За то, что узурпировал трон Фердинанда?
— Нет. Они и ему смерти желали. Конрад, война пришла, и новый ее этап вот-вот наступит.
Я чувствую небольшой озноб. Во время Состязания так легко было сосредоточиться на охоте, зато теперь приходится иметь дело с тем, как обстоят дела в реальности.
— Дядя, ты знаешь, что такое Низвержение?
— Мне сообщали о нем, и я искал подробные сведения, но так ничего и не выяснил. – Он снова поднимает на меня взгляд. – Ты можешь ненавидеть меня, племянник, и, полагаю, будешь прав, однако я тебе не враг. – Он делает паузу. – В систему Отбора проникло рекордное число шпионов. Вражеские солдаты годами наводняли цеха. Нижний мир пытался развалить нас изнутри, через нашу же меритократию, но Скайленд куда прочнее, чем они думали. Вот наш враг и злится. Чутье подсказывает, что следующая их атака будет более прямой. Тебе удалось столкнуться с одним из лазутчиков. О чем тебе говорила Брайс из Дэймонов?
— Я уже передал мастеру Коко все, что знаю.
— Как жаль. – Вздохнув, король снова встает. – Идем. Я тебе кое-что покажу.
— Что?
— Одну тайну, доступ к которой имеют короли, королевы и мастера.
И вот дядя, зажав трость под мышкой, ведет меня к запертой двери за троном. Поворот ключа – и она открывается; за ней – комната, погруженная в густой мрак.
Прохожу внутрь следом за дядей.
Пахнет старой бумагой и чернилами. Когда позади нас щелкает замок, включаются кристаллы, освещая огромную библиотеку. Я потрясенно раскрываю рот. Полки с книгами тянутся до самой крыши, и я удивленно озираюсь. Кругом стеллажи и небольшие лифты.
— Эти книги – последние реликвии древнего мира, – говорит дядя. – Нашего мира, существовавшего до Вознесения.
На лифте мы едем на второй уровень. Платформа глухо постукивает, поднимая нас над рядами истертых переплетов. Прищурившись, я пытаюсь разобрать странные буквы и символы на корешках. Наконец останавливаемся у застекленного стеллажа, с полки которого дядя берет синюю книгу без названия. Раскрывает, явив приклеенный к страницам серебряный квадратик.
— Чип памяти, – говорит он. – Последний оставшийся. Это технология прежних времен.