Страница 10 из 77
Лиза стояла за дверью и не дышала, задаваясь вопросом, когда бы он успел, ведь весь вечер пробыл в дядином доме.
— Я не говорю ничего определённого, — произнёс первый голос медленно, — но Верский занимается вероятностями грядущего. С родовым даром. Это ведь не просто расчёты, не просто бумаги с цифрами. Это... — пауза, — знание и дополнительные возможности. А еще эти слухи, что он может не только предсказать, но и направить. Понимаете?
— Понимаю, — сказал второй очень тихо.
Больше они ничего не сказали. Или сказали, но Лиза уже отступила назад, по коридору, стараясь не стучать каблуками о паркет.
Семён Борисович Красинцев действительно был очевидным выбором. Лиза знала его с детства — приходил к дяде по воскресеньям, пил чай, смотрел поверх очков с таким видом, будто мир в целом был ему понятен, но утомителен. Он преподавал практическую геомантию, вёл архив кафедры, знал по именам всех лаборантов. Ему было шестьдесят четыре года, и сорок из них он посвятил Университету Волхования и Чародейства.
Назначение Верского объявили через десять дней после смерти дяди.
Лиза узнала об этом за завтраком, когда Сева Ольховский бросил на стол сложенный листок университетского циркуляра и сказал «вот, полюбуйтесь», не уточняя, что именно.
Она взяла листок. Прочитала.
Граф Верский, Лавр Дмитриевич Верский, назначается ректором Императорского Университета Волхования и Чародейства по указу…
Дальше она читать не стала.
Наташа через стол наблюдала за её лицом.
— Лиза?
— Всё хорошо, — сказала Лиза и отдала листок обратно Севе.
Она взяла чашку, отпила уже успевший остыть чай и посмотрела в окно на университетский двор, где дворник сгребал мокрые листья в кучу у фонтана.
Верский. Три семестра его курса, она не забудет никогда. В аудитория с высокими окнами, от которых всегда тянуло сквозняком, всегда почему-то стоял едва уловимый запах хвои. Его манера стоять у доски — чуть боком, будто слушатели находятся где-то на периферии его внимания. И работы, её работы, которые он возвращал с пометками, короткими и неприятными. «Недостаточно обосновано». «Вывод не следует из посылки». «Потенциал есть. Реализации нет».
Она тогда думала, что он придирается. Что делает это намеренно — именно к ней, именно потому что она Стоянова, а он Верский, и между их родами старая история, о которой никто не говорит в слух, но все помнят.
Теперь она думала о курительной комнате.
О голосах за полуоткрытой дверью.
Верский занимается вероятностями. Он видит — или умеет рассчитать — то, что ещё не случилось. И дядя умер. И Верский сразу появился в его доме, и сразу подал прошение. Очень быстро.
Она не была уверена, что все это, хоть что-то значит. Но и не могла убедить себя, что ничего не значит.
Письмо пришло в четверг, в начале первой недели декабря. Флигель-адъютант императора доставил его минуя университетскую почту, устроив большой переполох, прямо к покоям княжны Стояновой.
Конверт был плотный, кремовый, с сургучной печатью — двуглавый орёл с расппавленными крыльями. Лиза знала, что открыть такие возможно, только капнув на неё кровью адресата. Уколов палец булавкой и обведя печать, она достала письмо.
Текст был коротким. Её приглашали на аудиенцию к его императорскому величеству Павлу Петровичу в ближайшую среду, в три часа пополудни. Визит будет носить неофициальный характер. Карета будет прислана к корпусу преподавательских покоев.
Она сложила письмо и положила его на стол.
За окном университета набережная блестела под фонарями. Нева была почти чёрной, темные волны недовольно бились о недавно сковавший её гранит, будто грозясь отомстить неучтивым людям за еще одно покушение на её свободу.
Лиза смотрела на беспокойную реку и думала о том, что прекрасно понимает, о чём пойдёт речь на аудиенции.
Дядя умер. Инициацию больше некому тянуть. Столица нуждается в защите. Род Стояновых — это не только она, это Нева, это беспокойная Ладога, это каждое весеннее половодье и каждый осенний шторм, это договор между водой и людьми, у которых хватило дерзости построить город посреди болот.
Ей выставят ультиматум, и больше не позволят тянуть с замужеством. Хорошо еще хоть Гриша Устюгов был здесь, и выразил готовность просить её руки у императора Павла, если понадобиться.
Она стояла у окна, глядела на чёрную воду, и чувствовала, как этот тихий ровный гул тревоги внутри становится чуть громче.