Страница 43 из 145
— Как он потом поступил? Уверена, ушел, рассердившись, как маленький ребенок.
Я качаю головой:
— Он ее поздравил. И поцеловал.
— Что?
— Отец любил маму, Элла. После боя он взял ее за руку и вместе они пошли прочь. Двинулись под сенью цветущих деревьев к зеленому лабиринту. Смеясь и прижимаясь друг к другу.
— А дальше?
— Элла, когда родители вот так смотрели друг на друга, ходить за ними не следовало.
Она таращится на меня, одновременно понимая и не понимая, о чем речь.
Затем резко встает и, поблагодарив за историю, направляется к двери. На мгновение останавливается у порога, но.. она же Урвин, до мозга костей. Поэтому на сей раз выходит, даже не обернувшись.
* * *
Северные небеса суровы, и мое дыхание вырывается изо рта паром. Китон, закончив с настройками двигателя, поднимается на палубу. Она надела очки, обмотала лицо шарфом и накинула сразу несколько курток, сделавшись под всеми этими слоями одежды почти такой же коренастой, как Родерик.
— Глянь на себя, гриб-дождевик! – смеется Громила. Сам он даже куртку не надел – напротив, закатал рукава формы. – В такую погоду только купальник носить.
Над палубой проносится очередной порыв ледяного ветра, и Китон вздрагивает.
— Похоже, зря я вызвалась добровольцем и встала у руля.
— Эх ты, лотчер! – еще громче смеется Громила.
Китон энергично показывает ему средние пальцы на обеих руках, а потом надевает рулевые кольца. Стоит нам тронуться, и я спускаюсь под палубу. Надо проведать Брайс. Пройдя по коридору, останавливаюсь возле двери ее каюты.
Подняв руку, замираю, успокаиваю дыхание и, наконец, стучусь.
— Кто там? – хрипло спрашивает Брайс.
— Конрад.
— Входи, – после паузы разрешает она.
Войдя, с изумлением застаю ее на койке. Она лежит, свернувшись клубком. По бледному лицу стекает пот.
— Брайс? – зову, кинувшись к ней.
Она дрожит, подтянув одеяло к подбородку. Подбегаю к шкафу и достаю из него с верхней полки запасное одеяло, заворачиваю в него Брайс.
— Брайс, ты вся горишь.
— Я.. я пыталась его вырезать.
— Что вырезать?
Она поворачивается ко мне затылком, показывая кровоточащую рану.
— Брайс! – похолодев, вскрикиваю я.
— Не.. не вышло закончить. Помоги мне.
— Что? Нет. Ни за что!
— Конрад. – Она впивается в меня взглядом. – Я больше никому не могу этого доверить. Пожалуйста.
— Я же ни черта не смыслю в хирургии. – Мне больно видеть ее такой. Понизив голос, говорю: – Не хочу поранить тебя. Может, Арика..
— Нет. Ты.
У меня по рукам пробегают мурашки. Глядя на Брайс, съежившуюся, слабую и поразительно непохожую на ту сильную девушку, которую я всегда знал, вспоминаю ночи, когда мать кашляла, кутаясь в протертые одеяла. Когда ее рвало мне на грудь черной слизью.
— Конрад.. прошу тебя.
Горло сжимается, но я все же киваю:
— Ладно, Брайс. Хорошо.
Она издает облегченный вздох, и я беру ее на руки вместе с одеялами. Легкая, она утыкается носом мне в грудь.
По темному коридору несу Брайс в сторону лазарета.
— Твое с-сердце, – произносит она, стуча зубами. – Так колотится.
— Я же напуган.
— Т-ты ничего не боишься.
Нет, сейчас я напуган сильнее, чем когда спрыгнул за борт корабля, чтобы сразиться с горгантавном пятого класса. Почти так же напуган, как в ту ночь, когда чудовища напали на Холмстэд и моя мама погибла. Брайс я знаю не так хорошо, как хотелось бы, но от мысли, что я больше не увижу ее, не услышу ее голос, что ее не будет рядом, кровь стынет в жилах.
Входим в лазарет, и я кладу ее на койку.
— Надо было держать тебя здесь, – говорю.
— Мне нужно окно, – возражает она, – чтобы с-смотреть на небо. И еще я думала поработать над портретом брата. Хотела видеть его лицо.
— Может, дать тебе лекарство? – предлагаю.
— Они почти закончились. К тому же мы об.. обрываем связь симбиона. Я должна быть в сознании, начеку.
— Так ты.. все будешь чувствовать?
— Да, – говорит Брайс, схватив меня за руку.
Я беру скальпель. По спине волнами пробегают мурашки. Стуча зубами, Брайс велит сделать надрез у основания шеи, где уже начала ковырять сама. Она не смогла достать симбион, только повредила его.
— Он не умрет, – говорит Брайс. – Мы просто отсечем хвост, через который он транслирует сигнал. Без хвоста симбион не обнаружить.
— Симбиону будет больно?
— Он не чувствует боли. – Помолчав, она добавляет: – Зато я – да.
— Брайс.. я правда сомневаюсь, что..
Она снова порывисто стискивает мою руку.
Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы успокоиться. Говорю себе: я должен помочь Брайс, даже если это значит причинить ей невыносимую боль. И вот я, тяжело сглотнув, подношу скальпель к основанию ее шеи. Осторожно пронзаю плоть.
Черт, ее так и колотит. Она судорожно хватается за прутья в изголовье койки. У меня все плывет перед глазами. Брайс шипит от боли, но меня не останавливает. Забывая дышать, ввожу скальпель глубже, пока он не упирается во что-то твердое.
— Это оно, – дрожа, говорит Брайс. Ее кожа покрыта испариной. – Режь поперек, живее.
Резко вдохнув, задерживаю дыхание. Меня уже тошнит, но я крепче сжимаю скальпель в руке, стискиваю зубы и делаю быстрое режущее движение.
От крика Брайс у меня закладывает уши. Она кричит и кричит, пока наконец не теряет сознание.
В голове туман, но я, борясь с дурнотой, беру щипцы, запускаю их в разрез и достаю оттуда миниатюрный хвост длиной в полсантиметра. Конусовидную стальную деталь, покрытую кровью. Бросив хвост симбиона на поднос, накладываю Брайс повязку и переворачиваю ее на спину.
Она слабо дышит и что-то бормочет, постанывая. Волосы липнут к ее влажному лбу.
Я беру Брайс за руку. Сижу рядом с ней минут десять. Двадцать. Проверяю, дышит ли она.
Очнувшись наконец, Брайс чуть слышно выдавливает:
— У тебя получилось.