Среди змеев

Забравшись на чердак таверны, я спрятал отцовскую трость в углу. Потом, морщась от боли, подсел к огоньку в очаге.

Оказалось, мать ждала меня.

— Где ты был? Что случилось?

— Нигде. Ничего.

Я скривился, держась за руку, и улегся спать у тлеющих углей.

— Не поступай со мной так, – велела мать. – У тебя кровь, и ты хватаешься за руку, будто она сломана. Говори.

Даже легочная гниль не ослабила ее духа. Во всяком случае, тогда у матери еще оставались силы. Встав со своей ветхой кровати, она присела передо мной на корточки, закрыла собой рыжий свет углей.

Костлявыми пальцами взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. Белые пряди, лишенные прежнего лоска, ниспадали ей на худые плечи, однако взгляд был пламенным и властным.

— Говори, – резко потребовала мать. – Живо.

— Мама..

— Я не лотчера растила, – раздраженно проговорила она. – Неужели ты настолько слаб, что не можешь открыть правду родной матери?

Отец рассказывал о силе взгляда, мол, отвернуться, потупиться – значит сдаться. Проявить слабость. Но когда я посмотрел матери в глаза, то понял, что больше не смогу держать в себе правду.

Опустив плечи, я уступил, сломался, будто хрупкое стекло, что, разбившись, рассыпается осколками по полу.

— Я все потерял. Твое лекарство пропало.

Мама коснулась моей руки. Нежно и одновременно твердо.

Я все ей объяснил. Покраснев и заливаясь слезами, избитый и раненый – душевно и физически, – рассказал, как у меня украли первую за несколько месяцев победу. А все из-за родовой вражды, к которой я не имел никакого отношения.

Мама взяла меня за плечи и, притянув к себе, обняла:

— Никогда не хорони свои чувства, Конрад. Иначе они отравят тебя изнутри. Сядь. Взгляни на меня.

Я утер нос грязным рукавом и сел.

— Этот мир утверждает, будто бы ты должен скрывать свои чувства, потому что они ослабляют тебя. – В ее глазах пылал огонь. – Он ошибается.

— Но, мама..

— Послушай, Конрад. Злиться – это нормально. Грустить – тоже. Нормально показывать людям, что ты что-то чувствуешь. Обещай, Конрад, впредь говорить со мной. Дай слово.

— Мама..

— Обещай, – резким тоном потребовала она.

И тогда я дал слово – одно из многих, которые потом нарушил. Как, например, в ту ночь, когда отправился за Эллой, оставив маму – прямо перед нападением горгантавнов, – чтобы больше никогда не увидеть ее в живых.

Я сидел, опустив голову на руки, но вот сейчас поднимаю ее. Матери нет, однако ее тепло окружает меня, придает сил. Велит подняться и взглянуть в лицо своим неудачам.

Я не лотчер.

Еще на Венаторе мастер Коко предупреждала, что я не смогу быть лидером, если буду оглядываться назад. Потери – обычное дело для нашего цеха. Дядя говорил нечто похожее. Кирси чувство вины не давало вести за собой экипаж. Возможно, все они правы. И мама тоже была права. Лучше пойти к друзьям, обрести силу в тех, кто мне дорог.

Мертвых я никогда не забуду. Им – вечная память, а я должен позволить себе быть человеком и чувствовать.

Медленно встаю и направляюсь к столу. Сейчас мне надо сделать кое-что для себя, а после я смогу смотреть вперед.

Из стопки документов на столе достаю путевой лист «Отважного» и перечитываю имена: Адель из Робинов, Синтия из Хизеров, Александр де Жорж.. Провожу пальцами по этим строчкам, словно надеясь узнать что-то о павших.

Закончив, достаю из стола конверты и составляю письма. Пишу долго, так что рука начинает болеть. Закончив с «Отважным», связываюсь с остальными кораблями. Запрашиваю имена погибших, а потом пишу дальше.

Что для меня эти тридцать имен? Тридцать смертей, и все – на моей совести. Однако для меня это не просто число и не напрасная жертва. Сжимая в руке ключ Брона, я говорю себе: победой мы воздадим почести ушедшим товарищам.

Запечатав последний конверт, иду прямиком на камбуз. Не уверен, правда, остался ли там еще кто-то. С тех пор как мои люди сели за стол, прошло больше часа. Так долго меня ждать не стали бы, верно? Может, они сейчас в другой каюте? В комнате отдыха? Или разбрелись по постелям? Однако проверить не помешает.

Войдя, я едва не расплываюсь в улыбке от облегчения. Команда никуда не ушла, однако на камбузе тихо и неуютно. Китон с Родериком стоят в углу и о чем-то шепчутся. Брайс – у иллюминатора, смотрит на пурпурное ночное небо. Элла хрустит печеньем, обсуждая с Есенией рулевые струны. Отто прилег на лавку и видит десятый сон.

— Капитан! – вскакивает из-за стола Арика.

Все разом оборачиваются. Китон, выдохнув, бежит ко мне и обнимает в попытке утешить:

— Я так за тебя переживала.

Арика идет к плите:

— Голоден, капитан? Спорим, еще как. Давай я тебе еды подогрею. Я тут наготовила..

Остальные тоже подходят. На их лицах – радость. Но разве им не положено злиться за то, что меня так долго не было?

— Арика приготовила настоящий пир, достойный Дня отбора, – говорит Родерик. – Мясо горгантавна в медовой глазури.

Брайс пристально смотрит на меня, скрестив на груди руки:

— Где ты пропадал?

Я заглядываю ей в глаза. Инстинктивно хочется ничего не рассказывать, ведь иначе я стану уязвим. Вижу, что и сестра следит за мной. Она – Урвин и презирает проявления слабости. Однако я все равно не стану прятать чувства и отравлять себя изнутри. Буду сыном, которого воспитывала моя мать, а потому начинаю рассказывать..

— Писал письма? – сбитая с толку, спрашивает потом Брайс. – Кому?

— Семьям погибших.

В комнате становится тихо. Все смотрят на меня.

Родерик молча прикидывает в уме цифры.

— Ты написал тридцать писем? – уточняет он.

Киваю.

Неожиданно Китон подходит ближе, внимательно глядя на меня своими темными, теплыми глазами.

— Конрад, – она кладет руку мне на плечо, – в том, что произошло, твоей вины нет.

— Я ваш лидер, – говорю, выпрямив спину, – поэтому ответственность на мне.

— На тебе? – переспрашивает Родерик. – Вся ответственность?

— Да, – отвечаю.

Веселый блеск в глазах Рода пропадает, сменившись яростным пламенем. Этого я совсем не ждал.

— Это.. это.. – Помолчав, он выдавливает: – Это все дерьмо крачье, Конрад.

Я едва не делаю шаг назад, а у Китон отвисает челюсть. Даже Отто просыпается, а Арика едва не роняет лопаточку. Родерик бранится только тогда, когда приходит в бешенство. Теперь все смотрят на него, и я, в диком недоумении, тоже.

Однако Родерик еще не закончил. Покраснев, он продолжает: