Страница 39 из 41
ГЛАВА 25
ГЛАВА 25
Дарина
– Наливай, Филатова, только не чай.
Аня молча достаёт из шкафчика на моей кухни два бокала и разливает вино. Мне как положено, себе – символически: ей завтра к восьми.
Тёму три дня назад перевели из реанимации в отделение. Швы чистые, ритм ровный, прогнозы отличные. Мой сын жив, идёт на поправку и вовсю гоняет медсестёр за добавкой каши по утрам.
А его мать сидит ночью на кухне, изливает душу близкой подруге и не знает, как ей жить дальше.
– Рассказывай, – Аня устраивается напротив, подперев щёку ладонью.
– Он попросил не прогонять его, – гоорю я, глядя в бокал. – Час в неделю с сыном, хоть через стекло. Больше, говорит, не заслужил… Ань, я десять лет его ненавидела. Понимаешь? Я на этой ненависти дом построила. Она мне была вместо стены – обопрёшься, и стоишь. А теперь он вернулся и стены нет. Выбили. И я не знаю, за что теперь держаться.
– А чего ты боишься больше? – тихо спрашивает Аня. – Что он врёт? Или что не врёт?
Вот умеет она… Одним вопросом – и сразу под рёбра.
– Что не врёт, – признаюсь я шёпотом. – Если он врёт, то всё просто: дверь закрыла и живи как жила. А если он правда стал другим… Ань, что мне тогда делать с десятью годами моей ненависти? Куда её девать? Она же была смыслом…
Аня долго молчит, покачивая бокал.
– Знаешь, что я тебе скажу, Царёва, – наконец произносит она. – Слушай сердце. Хватит слушать голову, она у тебя умная, конечно, но сейчас – не её дежурство. Только его – не обиду, не гордость, не страх. Сердце.
– А если сердце глупое?
– Твоё-то? – Аня фыркает. – Дарин… Если он и правда изменился и стал другим человеком… Люди же меняются. Кто знает, какой у судьбы запланирован сюжетный поворот? Уж мне ли не знать про повороты, а?
Уж ей ли не знать… Это точно.
– Я не за него агитирую, не думай – добавляет Аня жёстче. – Я только за тебя. Не хочу, чтобы ты остаток жизни прожила в обнимку с ненавистью Но учти: если он оступится хоть раз… У меня дома лопата есть. И если что, я его сама, своими руками… – угрожающе трясёт кулаком в воздухе, и я смеюсь.
Ночью я не сплю. Под утро приходит решение.
Я не прощаю его. И не возвращаю – возвращать некуда. Той семьи больше не существует, а новой никто не обещал.
Я делаю другое. Я говорю “хватит” своей ненависти.
Шанс на искупление – это не место в моей жизни. Это место в жизни сына. Суббота, секция, разговоры, всё то, что он выжег сам и что теперь пусть отстраивает – по кирпичикуу, без каких-либо гарантий, под моим присмотром.
А дальше – как скажет судьба. У неё, говорят, запланированы повороты…
Я нахожу Царёва там, где он теперь чуть ли не живёт – в больничном коридоре, у стекла отделения, в котором лежит Тёма.
– Слушай меня, Царёв, – говорю без предисловий. – Я подумала. Я даю тебе шанс. Не тебе даже – Тёме, он тебя ждал всю жизнь, и не мне вставать между вами. Видеться будете сколько нужно ему, без графиков. Но запомни: это шанс на искупление, а не амнистия. Оступишься – второго не будет. И Аня обещала лопату, если… – я не договариваю.
Марк молчит.
Он не бросается благодарить и не произносит красивых слов. Хотя тот, прежний, стопроцентно произнёс бы.
Этот просто стоит, и у него ходит кадык, и глаза… Господи, что у него делается в глазах.
– Я его не упущу, – говорит он глухо. – Ни за что на свете. Не тот я теперь человек, чтобы разбрасываться чудесами.
– Посмотрим, – говорю я и ухожу к сыну.
А в груди у меня, там, где десять лет стояла глухая стена, гуляет сквозняк.
Десять лет я училась жить без надежды и выучилась на отлично.
Теперь, похоже, придётся учиться жить с ней.