Провалы

Статус неизвестен

Соня не планировала заходить к нему одна.

Она вообще не планировала возвращаться в «Светлый Дом» без остальных — Виктор ни за что бы не одобрил, — но автобус до пансионата шел с двумя пересадками прямо от остановки у дома Ольги, и Соня оказалась внутри раньше, чем успела придумать себе объяснение. Просто вышла из подъезда и поехала. Анкер лежал в кармане платья.

На ресепшене сидела другая медсестра — молодая, с хвостиком пегих волос, уткнулась в телефон и мелко трясла ногой в резиновой тапочке. Соня поздоровалась, назвала фамилию и добавила, не соврав ни слова: я уже была здесь с Виктором Геннадьевичем. Медсестра кивнула и указала на журнал. Соня расписалась. Все.

По коридору она шла медленно, считая номера палат. За белыми дверями звучало то бормотание телевизора, то глухое покашливание, то тихий разговор. Из палаты Геннадия Петровича не доносилось ни звука. Соня остановилась, прислушалась к себе. Тихо. Никакого гула ни изнутри, ни снаружи. Вдохнула поглубже — обычная больничная химия и запах лаванды, перебивающий хлорку. Соня толкнула дверь.

Геннадий Петрович не спал.

Он сидел на краешке кровати и смотрел перед собой. Или не смотрел — взгляд был направлен в невидимую точку. Руки лежали на коленях, пальцы время от времени подрагивали. На тумбочке стояла непроливашка с водой. Соня прикрыла за собой дверь. Первое, что она почувствовала, — даже не страх, а усталость. Такая старая и плотная, что почти материальная: как пыль на вещах, которые перестали трогать. Геннадий Петрович устал так давно, что уже забыл, каким бывает отдых.

— Геннадий Петрович, — негромко позвала его Соня.

Он не шевельнулся.

Она сделала шаг. Еще один. Старик смотрел сквозь нее, и Соня уже хотела присесть рядом и просто подождать, когда он вдруг заговорил — не с ней.

— Я сказал: прекратите. — Тон был жесткий, приказной, совсем не вязавшийся с обмякшим телом. — Немедленно прекратите. Я пришлю проверку. Вы понимаете, что вам за это будет? Я пришлю проверку, и вас закроют, я обещаю.

Соня замерла. Геннадий Петрович не смотрел на нее. Он смотрел в угол — левый дальний, где стояла тумбочка и к полу свисала занавеска в мелкий кружевной цветок.

— Я сказал: немедленно. Слышите вы меня? — Он поднял руку — это было такое усилие, что Соня почувствовала тяжесть в своем плече. — Я требую, вы поняли? Я тре…

Рука опустилась. Из горла старика вышел шипящий звук, как из проколотой шины.

— Отпустите хотя бы пацана, — жалобно попросил он. — Пацана отпустите, пожалуйста. Он еще маленький. Он не понимает. Пожалуйста.

Слезы потекли по морщинистым щекам, заполнили рытвины, разгладили лицо, сделав Геннадия Петровича почти юным, ужасно встревоженным, бесконечно уставшим. Соня достала из кармана анкер. Пока она ехала в автобусах, анкер нагрелся от ее ладони. Соня осторожно подошла к кровати. Присела рядом. Взяла сухую руку Геннадия Петровича и вложила в нее крепление.

Старик не шелохнулся. Но пальцы тут же сомкнулись вокруг металла. Потом замерли. Потом сжались по-настоящему. Соня ждала. Геннадий Петрович медленно опустил взгляд — с угла на свою руку.

— Что это? — строго спросил он.

— Анкер, — подсказала Соня. — Мебельный. Ваш сын починил им стул.

Старик раскрыл ладонь. Осмотрел латунную втулку. Потом снова сжал пальцы.

— Виктор? — спросил он. — Где он? Он приехал?

— Он был здесь недавно, но сейчас я приехала одна.

Геннадий Петрович откинулся на подушку, прикрыл глаза. Усталость в нем никуда не делась, но ее края стали мягче — не такими острыми. Соня сидела рядом и ждала. Чувствовала, как ее собственная тревога потихоньку утихает и перестает металлически позвякивать.

— С кем вы разговаривали? — спросила она наконец.

— С паучихой.

— С паучихой, — повторила Соня.

— Да. — Пауза. — Она не слушается. Она давно не слушается. Раньше слушалась, когда дома стояли. А теперь дома нет, и она совсем разошлась.

И отмахнулся свободной рукой, как от соседа, которому в сотый раз надо объяснить правила парковки, пока он снова паркует машину в клумбе.

— И где эта паучиха? — спросила Соня.

— В Провале, — старик глянул с раздражением. — Где же еще она может быть? Сидит в Провале, силы из людей сосет…

Соня чуть подалась к нему.

— Геннадий Петрович, — позвала она осторожно. — Те люди, которых забрала паучиха, — они до сих пор живы?

Старик поднял на нее глаза. На секунду — только на секунду — в его взгляде появилась ясность. Он посмотрел на Соню так, как смотрел бы здоровый человек: внимательно, даже оценивающе, но потом взгляд снова поплыл, и старик начал плакать. Плечи у него затряслись. Из горла вырвался тяжелый хрип. Высохшее от болезни тело просто не могло вместить в себя столько рыданий. Соня испугалась, что старик сейчас пойдет трещинами, как потолок в комнате Ольги, а из них хлынет соленая вода и смоет Соню в приоткрытую форточку.

— Геннадий Петрович. — Она положила руку на трясущееся плечо.

И тут же окунулась в ледяную прорубь. Соня знала, что нужно держать себя отдельно, но чужое горе не спросило разрешения. Сначала — рассеянный страх, будто сразу за все, от анализов до состояния мира. Поверх него — ледяная вина, как грязный и тяжелый прошлогодний снег у самого забора. И следом — такая грусть, что у Сони подкосились бы ноги, если бы она не сидела. Четыре счета. Выдох. Я не он. Это его. Это очень давно болит, и это его.

Когда Соня наконец смогла сфокусировать взгляд, то комната сузилась до дальнего левого угла, все остальное продолжало быть зыбким. Только занавеска легонько шевелилась на ветру. Медленно открылась дверца тумбочки. А от пола к потолку повисли нити. Тонкие, почти прозрачные, переплетенные так плотно, что за ними не видно было стены. Паутина. Из ее переплетений за Соней наблюдали глаза. Много маленьких, красных, внимательных глаз. Соня насчитала восемь, потом перестала считать.

— Нет, — тихо сказала она себе. — Это не по-настоящему, так не может быть.

Геннадий Петрович потянулся и переложил анкер из своей руки в Сонину. Паутина тут же растворилась. Угол снова был просто углом. Тумбочка, занавеска, белая стена.

Соня медленно выдохнула.

— Анкер нужен вам, чтобы защититься от паучихи? — поняла она.

Геннадий Петрович забрал анкер, прижал к груди и мелко закивал в ответ.