Страница 41 из 50
– Я ведь на паблики все подписалась, меня в чаты к женам и матерям добавили. И вот там я стала часто обитать. Сначала это были просто разговоры, глупые жалобы на нехватку денег и туманные перспективы. А потом в нашей там появился человек, который крутился в этих ведомственных кругах и вскользь сказал, что может помочь всё оформить. Сказал, что ребенок имеет полное право на поддержку, что государство эти миллионы всё равно спишет по общим статьям, и вообще, что таких случаев сейчас полно, никто и проверять не станет. Потом появился еще один посредник, уже из юристов, – продолжает она, качая головой, словно сама не верит в то, что говорит. – Потом пошли бесконечные документы, липовые архивные справки, частные консультации, первый гражданский суд… Я клянусь тебе, я сама не заметила, как по уши влезла во всё это дерьмо и пути назад уже не было.
Тут она, надо признать, была абсолютно права, ведь именно так обычно в жизни и происходят самые страшные преступления. Никто не просыпается утром с мыслью стать матерым уголовником.
Всё начинается не с одного большого греха, а с десятка мелких, компромиссных решений, каждое из которых в отдельности кажется почти безобидным, пока колеса этой машины не провернутся и не станет слишком поздно.
– Хорошо, – говорю наконец. Ника резко вскидывает голову, ловя мое слово как спасательный круг: – Я скажу тебе, что мы будем делать дальше.
В её потухших, измученных глазах загорается настоящая надежда:
– Правда? Ты поможешь?
– Да.
Я тоже уже ужасно хочу закончить этот ад, раз и навсегда отрезать от себя эту грязь и суды.
– Я посоветуюсь с юристом, но думаю условным сроком можно будет отделаться. Ты не рецидивистка, раскаешься, поможешь активно следствию. И самое главное вернёшь всё, что у тебя осталось из тех денег. Когда увидят, что ты уже гасишь свой долг, смягчат наказание, я думаю.
– Хорошо. У меня есть часть суммы, я спрятала эти деньги нам с Анькой на чёрный день. Не всё там, конечно, мы ведь успели купить кое-что, но то, что осталось я отдам.
– Отдашь. А остальное будешь выплачивать государству постепенно, сколько бы лет на это ни ушло.
– Хорошо, я согласна. А ты сам? Что будешь делать дальше?
– Уеду. Я ужасно устал от бесконечных судов, от взаимных обвинений, от твоих вечных истерик и разборок. Я устал от тебя, устал от этой квартиры и, если честно, от самого себя в этой роли мстителя. Поэтому эта государственная квартира останется вам с Анькой.
Ника буквально цепенеет, приоткрыв рот:
– Что? Ты отдаешь нам квартиру?
– Да, я всё равно в ней жить не собираюсь, меня от этих стен воротит. Считай это моими алиментами на годы вперед. На будущее Ани. Слышишь меня? Только на неё, не на тебя. Я оформлю всё через юристов, как положено.
Глаза у Ники вдруг подозрительно блестят от подступающих слез, и она подаётся вперед:
– Егор… Господи, спасибо тебе, я…
– Не надо, – я резко поднимаю руку, останавливая этот поток запоздалой благодарности. – Это всё я делаю для Ани. Она не виновата, что вот так у нас всё сложилось. Пусть у девчонки всё будет не так, как у нас.
– А как же мы с тобой?
– Никаких. «Нас» больше нет и никогда не будет. Я говорю тебе прямо. Я сейчас не испытываю абсолютно ничего к тебе, кроме глухого равнодушия, да и… к этому ребенку тоже. Я не чувствую себя отцом, понимаешь? И не хочу, чтобы она ко мне привязывалась, а я к ней.
– Я знаю и всё понимаю. Не дура..
– Но если Ане когда-нибудь действительно понадобится моя помощь, то я помогу, – глухо отрезаю. – Но жить и общаться с вами я не буду.
Она закрывает глаза буквально на секунду, собирая в кулак остатки сил. Мы оба наконец-то, сквозь пепел и судебную грязь, отчетливо поняли, что никакой настоящей любви между нами никогда не было, одна лишь глупая ошибка молодости, а вот её тяжелые последствия нам обоим придется нести на своих плечах до самого конца жизни.