Страница 39 из 50
Мне надоело смотреть на Нику, которая на заседаниях уже даже не поворачивала голову в мою сторону, а только тихо выла в платок, окончательно понимая, что реального тюремного срока ей теперь вряд ли избежать.
Я сидел на скамье, тупо глядя в окно на пролетающие за стеклом белые тополевые пушинки, и думал только об одном: если эта сытая, равнодушная и бюрократическая машина способна так легко и безжалостно переехать живого человека, то какую цену вообще имеет всё то, ради чего мы там, на передовой, каждый день захлёбывались кровью и грязью...
Параллельно этому бесконечному уголовному кошмару, выматывая остатки сил и нервов, шли изнурительные гражданские суды, которые казались бесконечным бегом по замкнутому кругу.
Это был какой-то безумный, нескончаемый конвейер из автоматических отмен предыдущих решений, бесконечных пересмотров старых ведомственных документов, бесчисленных обжалований со стороны адвокатов Ники и абсурдных встречных заявлений, которые её защита строчила пачками.
Нанятые юристы с обеих сторон жрали мои с трудом заработанные и выплаченные государством деньги быстрее, чем самый мощный карьерный экскаватор пожирает грунт, и счета за их сомнительные услуги росли с каждым божьим днём.
Но вся эта бумажная возня, все эти судейские протоколы и финансовые потери были на самом деле второстепенными. Мелкими и почти неважными вещами, потому что в самом центре этого грязного водоворота существовал один главный вопрос.
Один-единственный, неразрешимый вопрос, от ответа на который сейчас зависело вообще всё моё будущее.
Аня.
Я честно, изо всех сил, стискивая зубы пытался относиться к этой маленькой девочке нормально, как и подобает взрослому мужчине.
Пытался улыбаться ей, отвечать на её детские вопросы, но каждый раз, когда я видел её, когда встречался с ней взглядом, в моей памяти мгновенно всплывало искажённое злобой лицо Ники.
Всплывали все эти позорные судебные бумаги, все эти циничные схемы, вся эта липкая, несмываемая грязь посмертных страховок, и вместо законной отцовской нежности я ловил себя на том, что чувствую внутри только раздражение.
От этого осознания собственной черствости мне становилось ещё хуже. Рассудком-то я прекрасно понимал, что девчонка здесь вообще ни при чём.
Она была просто обычным, ни в чём не повинным ребёнком, который ничего не хотел, кроме беззаботного детства.
Если и винить, то только её мать.
Я всё чаще ловил себя на постыдной мысли, что жду результатов официальной независимой экспертизы ДНК как самого страшного судебного приговора в своей жизни.
И в глубине души, я отчаянно надеялся на чудо. Я надеялся, что этот результат окажется отрицательным, что всё происходящее, лишь чудовищная, затянувшаяся ошибка, и тогда я смогу раз и навсегда закрыть этот проклятый вопрос.
Мне казалось, что если Аня чужая, то я окончательно закрою все суды, вычеркну Нику из памяти, найду Надю, упаду перед ней на колени и начну жить заново, с чистого листа.
Но жизнь, как я уже успел усвоить на собственной шкуре, никогда не спрашивает человека, чего он хочет на самом деле.
Когда на дисплее телефона высвечивается номер юриста, я сразу весь подобираюсь.
– Егор…
Замираю как вкопанный прямо посреди парковки торгового центра. В горле мгновенно пересыхает.
– Пришли результаты экспертизы.
В этот короткий миг мне кажется, что время вокруг останавливается.
– И? – выталкиваю я из себя единственный звук.
– Вероятность отцовства составляет девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента, Егор, здесь без вариантов.
Сокрушенно вздыхаю и закрываю глаза и почему-то первое, что я чувствую в этот момент, вовсе не отцовская радость, не облегчение от закончившейся неопределенности и не долгожданное счастье.
Это огромное сожаление...
Потому что именно в эту секунду рушится самая последняя, иллюзорная надежда, за которую я малодушно цеплялся всё это долгое время.
Аня действительно моя дочь, моя родная кровь, моё продолжение. И это означает только одно, что Ника, будь она трижды проклята, теперь уже никуда и никогда не исчезнет из моей жизни.
Наша общая дочь навсегда связала нас этой уродливой пуповиной, и этот крест мне теперь придется нести до самого конца.