Любимая женщина офицера

Он мой. Точка. И я верну его. Медленно, ласково, пока он сам не забудет, как звали ту шлюндру, которой он сейчас так отчаянно и бесполезно пытается набрать.

Я всё чаще подтягиваю его к нам с Аней. Методично, как на коротком поводке, сокращая дистанцию до минимума. Делаю это якобы случайно, невзначай. Как будто.  так и должно быть. Как будто не было другой бабы в его пустой башке.

– Пап, смотри!

– Пап, пойдём туда!

И он идёт. Срывается с места, как дрессированный пес по команде, пусть и неохотно, волоча ноги. Пусть в глазах нет того огня, который он, наверное, зажигал для своей госпитальной святоши.

Плевать. Главное — идёт.

Привыкает к упряжке. Смиряется с ролью. Это важно. Это, сука, самое важное сейчас — вдолбить ему в самую подкорку, что он часть этого пазла. Моего пазла. И другого не будет.

Потому что…

Когда он спал я аккуратно выудила его телефон. Пароль он не менял с тех времен. Хватило одного раза подсмотреть через плечо и всё, доступ к его жалкой тайне открыт.

Пара движений пальцами в контактах. Номер этой медсестрички… исправлен. Всего одна цифра в середине, незаметная, малюсенькая ошибка, меняющая всё его будущее. Я ее везде скрыла, удалила и заблокировала.

Теперь пусть звонит. Пусть надрывается до хрипоты. Пусть жмёт на «вызов» до посинения пальцев. Никуда он не дозвонится.

Будет слушать мертвую тишину или «номер не существует», пока в его мозгу не прорастет единственная верная мысль: она сама его заблокировала. Отрезала. Вышвырнула как ненужный хлам.

Я сама построю стену между ними, и эта стена будет называться «молчание». Посмотрим, как долго продержится твоя любовь без единого слова, Егорушка.

Я до мельчайших деталей, до сладкой дрожи в пальцах представила, как эта «святая» там бесится. Сидит в своей обшарпанной, стерильной каморке, пялится в потухший экран и медленно, по капле, сходит с ума от непонимания.

Почему он молчит? Почему испарился? Почему тот, кто клялся в вечной любви, просто выключил её из сети?

И от этой картинки мне наконец-то становится легче. Будто я не просто номер исправила, а по самую рукоять всадила ей нож под ребро. И провернула. Не только ведь мне испытывать эту боль...

Я ведь не дура. Я прекрасно понимаю — она следит. Жадно, запоем, как все эти тихушницы, которые строят из себя великомучениц, а сами пасутся в чужих жизнях. Она сто процентов высматривает каждое моё движение.

Вот я ей и показываю. Картинку. Идеальную, глянцевую, приторную до тошноты.

Мои сторис — это её персональный, детально проработанный ад. Солнечный парк, уютное кафе, нарядная, смеющаяся Анька. И он — мой Егор — всегда на переднем плане.

Плевать, что он хмурится или смотрит в сторону с видом побитой собаки, на экране это выглядит как «брутальная задумчивость» счастливого отца семейства. Семья. Единое целое. Монолит.

Потому что мне тоже больно.

Эта мысль пульсирует в висках, оправдывая каждую мою подлость, каждую ложь. Ты думаешь, Егор, что ты один тут жертва? Что это ты мученик, разрывающийся между долгом и любовью?

Нет, милый. Моя боль она старше твоей.

Ты хоть раз представлял, каково это — объяснять ребенку, почему папа не придет на день рождения? Каково это — ловить на себе сочувственные взгляды окружающих, в которых читается: «Бедная, обрюхатили и бросили, нищая»?

Меня ломало и корежило. Я вытравила из себя всё живое, чтобы просто не сдохнуть. И теперь, когда ты воскрес, ты ждешь от меня понимания? Ждешь, что я поглажу тебя по голове и отпущу к той, другой, которая не видела твоих долгов, не вытирала сопли твоей дочери?

Да хрен тебе.

Моя боль дает мне право быть жестокой. Моя боль — это мой мандат на всё, что я творю. Если я сейчас не вцеплюсь в тебя мертвой хваткой, то всё, что я перетерпела, окажется бессмысленным.

Я не позволю этому случиться. Я не буду единственной, кто страдает в этой истории.

Если ты хочешь быть с ней — ты будешь платить. Тишиной в трубке, чувством вины, этим вечным «абонент недоступен». Я сделаю так, чтобы твоя любовь к ней ассоциировалась только с болью и потерей. Чтобы каждый раз, когда ты вспоминал её имя, у тебя в груди ворочалось то же самое раскаленное железо, которое я носила в себе годами.

Ты будешь «достраивать» нашу семью, даже если стены будут сложены из костей и вранья. Потому что я так решила. Потому что мне было слишком больно, чтобы сейчас позволить тебе быть просто счастливым. Ты задолжал мне целую жизнь, Егор.

А она пусть смотрит. Пусть давится своей хвалёной правильностью и гордостью. Пусть вбивает себе в голову, что она была просто эпизодом, походной грелкой, военным романчиком, который сдох в ту секунду, когда он пересёк границу. Она проиграла по всем фронтам, и я позабочусь, чтобы она это прочувствовала до самого дна.

Я держусь. Почти всегда держусь, играя роль идеальной женщины. Но один раз... один раз меня сорвало.

Просто в клочья. Когда он снова затянул свою заунывную, тошнотворную песню. Про честность. Про «надо вернуть деньги».

Меня словно кипятком обварило, всё нутро обожгло яростью. Какая, к чёрту, ошибка?! Эти деньги — это не цифры на счету, это цена моей просранной молодости!

Это компенсация, Егор!

За то, что дочь твоя годами пустую кашу жрала, пока ты там кувыркался! Ты хоть раз, хоть на секунду своей тупой головой подумал, как я эти бабки выбивала? Сколько порогов оббила, сколько раз врала и унижалась, чтобы нас из съемной конуры не вышвырнули на мороз?

Пусть знает: я — не мышь. Я — тигрица. И своё я не отдам никому.

Меня накрыло. Просто сорвало чеку, и всё то дерьмо, что я копила, выплеснулось наружу едкой, обжигающей кислотой.

– Я верну эти деньги, да? Ты у нас такой благородный, Егор! Прямо рыцарь без страха и упрека, святоша в камуфляже! А дальше что? Нам с Анькой что жрать? Твою вонючую совесть на хлеб намазывать?

Я подошла вплотную, грудь в грудь, так, чтобы он чувствовал моё лихорадочное дыхание, чтобы не мог больше прятаться в своём уютном коконе из чувства вины и чужих надежд.