Любимая женщина офицера

– Да, – он кивает, и в этом жесте столько обыденности, что мне хочется закричать. – Я вернусь в город. Мы встретимся. На нейтральной территории. И спокойно всё обсудим.

Спокойно. Обсудим.

Я сначала не верю, что это произнес человек, которого я оплакивала. А потом внутри срывает клеммы. И на место отчаяния приходит ледяная ненависть.

– Ага, – я выдавливаю из себя усмешку, которая больше похожа на оскал. – Конечно. Кофе в ресторане попьём. Поговорим о погоде. Ты мне ещё цветы принеси, Егор. Для полноты картины. За возвращение с того света.

Голос начинает предательски дрожать, и это бесит меня ещё сильнее. Я злюсь. До белой пелены в глазах, до мелкой, противной тряски в коленях.

– Ты вообще соображаешь, что происходит в этой реальности, а не в твоём уютном мирке?! – голос срывается на резкий, почти надрывный тон. – Это не просто «обсудим»! Это подлог, это незаконное обогащение, это куча дерьма, которое теперь выльют на голову твоего ребёнка!

Я дёргаю плечом, на секунду отстраняя Аню, чтобы она не видела моего перекошенного лица, но тут же испуганно прижимаю её обратно, чувствуя её маленькое, доверчивое тепло.

– На неё, слышишь?! Всё это повесят на неё! Ей с этим жить, если меня посадят за то, что я просто пыталась нас прокормить, пока ты тут играл в героя-невидимку!

Он хмурится. Между бровей пролегает глубокая, жёсткая складка, но он продолжает молчать. Эта его выдержка, ледяное спокойствие, за которым не разглядеть ни тени раскаяния, выводит меня из себя окончательно. Сносит все последние заслоны.

– Откуда я могла знать, что ты жив-здоров, чёрт тебя дери?! – кричу я, и слова вылетают огненными брызгами, быстрее, чем я успеваю их фильтровать. – Ты исчез! Просто перестал существовать! Ни звонка, ни весточки. Ничего! Тебя признали погибшим официально, со всеми печатями и подписями! Я три круга ада прошла, чтобы выбить нам хоть какую-то копейку!

Я делаю глубокий, судорожный вдох, и меня несёт дальше, в самую бездну.

– А ты, оказывается, тут… – я обвожу яростным жестом его самого, эту тесную, пропахшую чужим уютом квартиру, и эту женщину, застывшую в тени, – по койкам прыгаешь и новую жизнь строишь! На обломках старой, которую ты просто выбросил за ненадобностью!

Тишина падает на нас, тяжёлая, душная, пахнущая гарью моих надежд.

Я стою, тяжело дыша, и чувствую, как руки трясутся так, что их невозможно спрятать. Горячие и едкие слёзы подступают к горлу. Уже не те, что я репетировала перед зеркалом, чтобы разжалобить его. Это слёзы выпотрошенного человека.

И именно в этот момент, в этой удушливой тишине, мне становится по-настоящему страшно. Потому что сквозь ярость и обиду прорастает одно-единственное, уничтожающее понимание: я ведь ехала сюда не за деньгами. Не за документами и не за льготами.

Я ехала… за ним. За тем человеком, который обещал вернуться. Я тащила ребёнка через полстраны, цепляясь за призрак, за мечту о том, что всё снова будет хорошо...

А получила — это. Каменное лицо, чужую бабу за спиной и совет «обсудить всё спокойно».

И теперь я даже не знаю, что из этого причиняет больше боли: то, что я для него никто, или то, что я до сих пор, вопреки всему этому унижению, всё ещё хочу, чтобы он просто обнял меня и сказал, что это всё — затянувшийся кошмар.

Но видит бог, если он сейчас не одумается и не начнёт помогать нам с Анькой, если не примет единственно верную сторону — мою сторону, — я превращу его жизнь в такой ад, по сравнению с которым его война покажется детским лепетом.

Все эти бесконечные, серые месяцы я барахталась в ледяном море отчаяния совсем одна. Я тонула, захлебываясь в долгах, в детских слезах, в собственной ненужности, пока он... пока он что? Отсиживался в тени?

Зализывал раны в объятиях этой святоши? Хватит.

Лимит моего долготерпения исчерпан до самого дна. Если мне суждено пойти ко дну из-за этих выплат и судов, то мы будем тонуть вместе. Я вцеплюсь в него мертвой хваткой и утащу за собой, в ту самую юридическую бездну, которую он так высокомерно называет «моими проблемами».

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем взгляде нет ни капли жалости. Только холодный расчет загнанной в угол женщины.

– Надо было предохраняться, Егор, – выплевываю я, – если не хотел разгребать последствия спустя годы!

Нельзя просто так войти в женщину, оставить там свой след, а потом сделать вид, что ты случайный прохожий, который ни за что не отвечает. Биология — штука жестокая, она посильнее любых твоих армейских уставов. Ты оставил меня на пепелище, ты позволил мне совершить всё это, чтобы выжить, и теперь ты не имеешь права стоять здесь с чистыми руками.

Я чувствую, как Анька сильнее сжимает мою ладонь, и это придает мне сил. Я больше не та влюбленная девочка, которая ждала у окна.

Я — мать, которой нечего терять. И если для того, чтобы спасти себя и дочь, мне нужно будет уничтожить его новую идиллическую жизнь, я сделаю это не моргнув глазом...