Любимая женщина офицера

Глава 8.

Сначала возвращается звук. Тяжелый, ватный гул, будто кто-то бьет огромным молотом по листу железа где-то в бесконечной дали, и этот звон рикошетит внутри черепной коробки.

Потом просыпается боль. Тупая, липкая, расползающаяся по телу, заставляя каждую мышцу каменеть. И только в последнюю очередь возвращается дыхание. Судорожный, рваный вдох, приносящий в легкие не кислород, а едкую смесь гари и пережженного металла.

Я лежу, уткнувшись щекой в холодный, покрытый слоем серой пыли асфальт. Какое-то время мир для меня — это лишь шершавая поверхность дороги и крошечный муравей, который почему-то продолжает свой путь по краю трещины.

Я не понимаю, где я. Где верх, где низ. Почему в глазах так темно, а в ушах… почему так тихо?

Тишина — это первое, что пугает по-настоящему. Настоящая, вакуумная тишина после того ада, что творился мгновение назад. Она кажется противоестественной, кощунственной. Будто мироздание просто выключило звук, не выдержав этого грохота.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Слипшиеся ресницы неохотно размыкаются. Бок «Газели», под которой я пряталась, теперь обезображен черной копотью. Разбитое в крошку стекло сверкает на солнце, как проклятые алмазы. И дым… тонкий, сизый жгут дыма лениво тянется к небу, которое осталось таким же безразлично-голубым.

Я резко втягиваю воздух, и вместе с ним в меня врывается реальность. Запах жара, горелой резины, железный привкус крови и… Воспоминание.

Взрыв. Те парни. Они стояли прямо там. Всего секунду назад.

Тело не слушается, оно кажется чужим, ватным. Руки дрожат так сильно, что я не могу опереться на ладони, но я всё равно ползу.

Сначала на четвереньках, раздирая и без того раненые колени, потом, цепляясь за острый край обгоревшей машины, заставляю себя подняться. Мир качается, плывет, заваливается за горизонт, но я иду.

Иду туда, куда нормальный человек идти не должен. Туда, где только что испарилась жизнь. Я не позволяю себе думать, не позволяю анализировать. Потому что медик внутри меня знает: если я остановлюсь и осознаю масштаб, я уже не смогу сделать ни шага.

Первого я вижу сразу. Он лежит лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять эту землю, которую защищал. Форма превратилась в сплошной слой серой пыли. Я приседаю рядом, пальцы нащупывают шею. Ничего.

Переворачиваю его, и взгляд натыкается на остекленевшие глаза, в которых застыло последнее удивление. Я не задерживаюсь. Времени на траур нет. Просто прикрываю ему веки и встаю.

Второй лежит чуть дальше. На спине. Широко открытыми глазами он смотрит в небо, будто ищет там ответ на вопрос: «За что?».

Я знаю результат еще до того, как касаюсь его запястья. Всё. Холод. Смерть забрала его мгновенно, не оставив даже шанса на борьбу.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. Усилием воли заталкиваю крик поглубже в горло. Нельзя. Если я сейчас сломаюсь, я не помогу тому, кто еще может дышать.

Я иду дальше, спотыкаясь о куски асфальта и искореженного металла. И вдруг вижу третьего. Его отбросило волной к бетонному бордюру, он лежит в странной, изломанной позе, наполовину скрытый за клубами оседающей пыли. Я падаю рядом с ним на колени, не чувствуя боли от удара об камни.

– Эй… – шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, сорванным.

Он весь в крови. Густой, темной, мгновенно пропитывающей многослойную ткань камуфляжа. В грязи.

Грудь под расстегнутым бронежилетом поднимается тяжело, с натужным хрипом, едва-едва выталкивая жизнь наружу. Каждый этот вдох кажется последним, украденным у небытия.

Я трясущимися, содранными в кровь руками осторожно переворачиваю его чуть на бок, чтобы он не захлебнулся, и вдруг замираю. Пыль оседает, и я вижу его лицо. Оно кажется нелепо, почти кощунственно чистым на фоне всего этого обугленного ужаса вокруг.

Длинные, пушистые ресницы, слипшиеся от цементной крошки, бросают тени на бледные скулы. И сам он… Красивый.

Какая дикая, неуместная мысль в эпицентре бойни. Глупо. Не к месту. Но именно это вспыхивает в моем сознании в первую секунду: «Боже, какой же ты еще... молодой».

У меня перехватывает дыхание, в горле встает горький ком.

– Живой… – выдыхаю облегченно.

Пальцы сами, повинуясь многолетней привычке, находят точку на шее. Пульс. Слабый, нитевидный, но он есть. Он бьется под моей кожей, как раненая птица, запертая в клетке.

– Держись… слышишь? Держись, пожалуйста, – шепчу я, хотя не уверена, пробивается ли мой голос сквозь ту липкую тьму, в которую он сейчас погружен.

Я начинаю работать. В этот момент во мне умирает женщина и рождается механизм. Автоматически. Как учили, как практиковала в больнице.

Мои руки двигаются быстрее мыслей, обгоняя страх.

Осматриваю ранения. Слишком много крови. Она повсюду, пачкает мои ладони, связывая нас этой страшной красной нитью.

Перетянуть. Прижать. Закрыть. Я рву на себе футболку, использую его ремень, лихорадочно вскрываю индивидуальный пакет. Пальцы скользят, я стискиваю зубы до боли.

– Только не умирай… – шепчу я уже не как медсестра. Как человек. Как женщина, которая вдруг почувствовала, что от жизни этого незнакомого парня сейчас зависит всё. Вообще всё. Словно если он дотянет, то и мир вокруг перестанет рушиться.

Я не знаю, сколько времени проходит в этом кровавом ритме. Минута? Десять? Вечность? Время здесь не измеряется часами. Только количеством наложенных повязок и ударами пульса.

Вокруг продолжает царить странная тишина. То самое затишье, которое бывает перед бурей. Оно дает шанс, призрачный и тонкий, как волосок.

Я оглядываюсь. Улица замерла в дымке, стрельба откатилась на пару кварталов назад. Я понимаю — это окно. Короткое, смертельно опасное, но единственное. Если я не утащу его сейчас, через пять минут здесь будет выжженная земля.

Хватаю его под руки, чувствуя всю тяжесть его молодого, тренированного тела, ставшего сейчас неподъемным грузом. Тяну. Рывок. Еще один. Асфальт шаркает под его ботинками.

Господи, какой же он тяжелый. В этой пропитанной кровью и грязью форме он кажется отлитым из свинца.

Мои пальцы, сведенные судорогой, впиваются в ткань под его подмышками, ногти скребут по бронежилету, который я так и не догадалась сбросить. Лишние килограммы...

Ноги подкашиваются на каждом шагу, коленные чашечки протестующе ноют, встречаясь с выбоинами. Руки срываются, кожа на ладонях горит, но я вцепляюсь снова. Не отпускаю. Не могу. Это уже не просто работа медсестры, это какой-то первобытный инстинкт. Дотащить свою добычу до пещеры, спасти, спрятать.