Свадебные люди

Но когда муж получал премии, это её уже не устраивало. Не устраивало, когда на факультетском мероприятии кто-нибудь предлагал ей подать документы на новую должность преподавателя английской литературы с перспективой постоянного контракта. Какая возможность, как же вовремя умер Джек Хейз. Но она знала: всерьёз её кандидатуру рассматривать не станут. Со дня защиты у неё вышла только одна публикация, а этого мало. Мэтту приходилось говорить то, чего не могла сказать Фиби: «Фиби ещё работает над книгой». Тогда спрашивали, о чём книга, но Фиби обнаруживала, что не может объяснить. Говорила что-то о домашних пространствах в «Джейн Эйр». Что-то о культуре прогулок в викторианскую эпоху. О феминизме? Но и сама Фиби уже толком не знала. Теперь всё это нагоняло на неё скуку. Всякий раз, открывая на компьютере диссертацию, она словно садилась пить кофе с бывшим, которого немыслимо было полюбить снова.

— Поздравляю, — сказала Фиби мужу. — Это правда здорово.

Фиби улыбнулась и поцеловала Мэтта в щёку. Сжала его руку, словно потом собиралась затрахать до полусмерти; может, и собиралась. Может, он заметит сообщение, потянет её наверх, и сегодня окажется тем самым вечером, когда всё изменится, когда она наклонится над кроватью, а он возьмёт её сзади. А может, они будут лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, как тогда, когда только влюбились.

— В феврале на ужине в честь лауреатов придётся произнести речь, — сказал муж.

— Речь — это плохо?

Если бы в феврале речь предстояло произносить Фиби, это было бы очень плохо. Она стала ненавидеть необходимость каждый день стоять перед студентами: все молча ждут, когда она докажет, чего стоит. Разве вчера не доказала? И позавчера? Зачем каждый день просыпаться, чтобы снова доказывать, если, кажется, совершенно неважно, сколько раз ты уже доказала? К концу занятия она выматывалась, и легче становилось только дома, за бокалом вина.

— Речь — это прекрасно, — сказал Мэтт. — Нам нужно чего-нибудь ждать с радостью.

Он был прав. Ждать с радостью было нечего; ради этого они и затеяли отпуск.

— Держи. — Он протянул ей бокал шампанского. Тонкий, хрупкий. Даже держать его было тревожно. — Знаю, для повышения эта премия, в общем-то, ничего не значит, но хоть немного помочь должна.

Когда-то целью мужа было жениться на ней и завести детей. Теперь он всеми силами стремился к повышению.

— Конечно, — сказала она. — Всё идёт в зачёт.

— За нас.

Она выпила.

— Хорошее шампанское, — сказал он.

Она не могла не отметить: за всю историю своей жизни её муж ещё ни разу не покупал плохого шампанского.

— Да, — сказала она. Первый глоток шампанского она и правда любила. Первый глоток всегда возвращал её к жизни. В парк, где они впервые подняли бокалы как муж и жена. На тёплые заснеженные балконы в новогоднюю ночь. Но второй и третий глотки всегда были такими сухими, что снова её убивали. — Правда хорошее.

Её муж — какой выдающийся учёный. И студенты его обожали. Вечно толпились у его кабинета, с горящими от восторга глазами, говорили: «Он гений и при этом даже не мудак». И ведь правда. Он много знал. Говорил на трёх языках и мог подолгу беседовать о чём угодно: о культуре пития в Древней Греции, о местной политике Сент-Луиса, о кровяном допинге на Олимпийских играх, о том, что за птица прилетела к их кормушке. Его ум был одной из причин, по которым она в него влюбилась. Но её раздражало, как молодые женщины поклоняются его уму: её уму никто не поклонялся. Он вызывал либо удивление, либо неодобрение. Даже Боб больше не был поклонником.

«Знаешь, в чём твоя проблема, Фиби?» — спросил Боб за несколько дней до этого. Формально теперь он был её коллегой, а не научным руководителем и больше не обязан был беспокоиться о её публикациях. И всё же беспокоился. Фиби понимала. Она тоже беспокоилась. После защиты прошло десять лет, а она всё ещё здесь, в том же университете: ходит по тем же коридорам, преподаёт вне штата, так никуда и не продвинулась, в отличие от остальных с её курса, так и не сумела превратить диссертацию в настоящую книгу. Она не знала, в чём её проблема, и ненавидела себя за то, как жаждет услышать ответ Боба. Сколько жизни она уже провела вот так, ожидая, пока кто-то другой вынесет ей окончательный вердикт? В этом и была её проблема, она знала. Но Боб сказал: «Ты слишком много думаешь», — и это её по-настоящему удивило. Разве это плохо? Разве не в этом весь смысл научной работы?

Мэтт увидел сообщение только потом, в постели.

— Чёрт, — сказал он. — Я не заметил. Прости.

Извинился, но прикоснуться к ней не потянулся. К тому времени ей было уже так стыдно, что она сменила тему.

— Надо забронировать «Корнуолл», — сказала Фиби.

— А? — спросил Мэтт.

— Отель. На весенние каникулы. «Корнуолл».

— Это который дорогой?

— Очень дорогой.

— Настолько, что придётся перезакладывать дом?

— Восемьсот за ночь.

— Это… слишком, Фиби.

Но разве не в этом весь смысл? Чтобы слишком? Чтобы безрассудно? Расточительно? Делать всё, что им, чёрт возьми, вздумается, — ведь если детей у них быть не может, то хотя бы можно в своё удовольствие спустить накопления со счёта, который Фиби открыла для их детей десять лет назад?

Фиби это было нужно. Но она чувствовала: ему уже нет. Сегодня он передумал. Получил премию. У него теперь было своё приятное событие, которого можно ждать, и за него даже не пришлось платить. Он его просто заслужил. Как же, наверное, ему сейчас хорошо: он снова заработал себе достойное место в мире.

— Почему бы просто не поехать в Озарк? — сказал Мэтт. — Нам там всегда нравится.

Фиби посмотрела на тёмный потолок. Её охватила паника, как в детстве, когда теряешься в супермаркете, оглядываешься и понимаешь: все мужчины в городе чем-то похожи на папу. На всех одинаковые джинсы.

— Нет, — сказала Фиби.

Они всегда ездили в Озарк. В Озарке провели медовый месяц, в Озарк ездили на весенние каникулы. Долгие прекрасные походы давали Фиби достаточно поводов гордиться собой, чтобы вечером с удовольствием выпить в счастливые часы. Фиби всегда казалось, что веселье нужно заслужить, что отпуск тоже должен быть работой, требовать горы снаряжения.