Свадебные люди

Хотя они договорились встретиться, увидеть Мию в коридоре показалось чудом — так он сказал Фиби во время их первого разговора об измене. Сказал, что сидел дома, проверял работы и чувствовал себя ужасно подавленным из-за всего: своей жизни, их брака, студентов и ворон. А когда они закончили обсуждать картины, домой ему не захотелось. Он спросил Мию, не хочет ли она выпить, и Фиби думает: сказал ли он это так же, как когда-то ей? «Слушай, хочешь пива?»

Хотя к тому времени это уже был виски. Пива муж больше не пил. Он был взрослым мужчиной, профессором и пил только янтарные напитки, пока они обсуждали свои жизни: депрессию Тома, депрессию Фиби, то, как легко впасть в депрессию от чужой депрессии. А когда выпили, пошёл дождь, и это, по его словам, показалось поводом остаться и заказать ещё: ни одному из них не хотелось идти через университетский городок под дождём. И тут муж подумал: а что, если мне вообще больше не надо возвращаться домой? Ему это и правда никогда не приходило в голову, но теперь он не мог перестать об этом думать. Можно просто никогда не вернуться. Начать новую жизнь. Взять за руки женщину напротив и сказать: «Я тебя люблю».

Он сказал, что слова сами вырвались, словно чих, который невозможно удержать. Произнёс — и понял, что это абсолютная правда. Увидел целое будущее с Мией и Вальдорфским Ребёнком. Мия тут же ответила: «Я тебя люблю».

До той минуты ни один из них не знал. Он сказал, что влюбиться в Мию было всё равно что оказаться лягушкой в воде, которую медленно доводят до кипения, и Фиби сказала: «Полагаю, когда ты говоришь об этом с ней, романтическую метафору подбираешь другую?» А он: «Я просто хочу сказать, это происходило медленно, понимаешь, так медленно, что я не заметил». А она: «Но разве лягушка в кипятке — не миф? Она бы не выпрыгнула, она бы просто умерла». Фиби надеялась, что он подхватит шутку, что вместе они разберут метафору по частям, пока в ней не останется никакого смысла.

— Я люблю её, — снова сказал он.

— Ты любишь то, что у неё есть ребёнок, — сказала Фиби.

— Не всё сводится к этому, Фиби.

Он сказал, что дело и не в сексе. Наверное, думал, ей от этого станет легче, но стало только хуже. До начала пандемии они переспали всего один раз, и это было ошибкой. Он знал: надо было подождать. Надо было поговорить с Фиби о том, что он чувствует к Мие. Но потом началась пандемия, и он не знал, что делать. Всё лето Мэтт и Фиби были заперты в своём доме, Мия и Том — в своём. Он думал, что сможет подождать до конца пандемии, но в какой-то момент лгать Фиби стало слишком мучительно. Тайком уходить, чтобы позвонить Мие, было просто неправильно. К концу лета он понял: придётся решить, как он хочет жить. И в августе решил.

— Она вернула меня к жизни, — сказал Мэтт Фиби. — Я ничего не могу с собой поделать. Мне нужно пройти этот путь до конца.

После его ухода Фиби ещё несколько месяцев мутило при мысли о том, что другая женщина вернула её мужу ощущение жизни. Она так ревновала — но завидовала не только Мии. Её муж снова чувствовал себя живым. Фиби не могла даже вообразить, каково это.

Фиби охватывает лёгкое волнение: машина плавно следует изгибам берега. Чувствовать себя живой на этой прекрасной дороге, на границе моря и суши. Быть здесь, вести эту прекрасную машину в этот прекрасный день.

— Лайла такая сука, — говорит Джус.

Она произносит это, лишь когда Фиби начинает искать место для парковки, — словно умение Фиби ехать в полной тишине, её упорное нежелание вытягивать из Джус слова произвели на девочку такое впечатление, что она наконец заговорила сама.

— Почему ты так говоришь? — спрашивает Фиби. За годы работы со студентами она научилась сохранять невозмутимый тон: задавать вопросы так, чтобы они звучали как утверждения.

— А ты не будешь меня ругать за то, что я назвала твою лучшую подругу сукой? — спрашивает Джус.

— Нет, — говорит Фиби.

Джус озадачена, словно никогда не встречала таких взрослых. Которым насрать. И Фиби понимает: вот одно из главных преимуществ бездетности. Ей и вправду может быть насрать. Ей незачем тревожиться о развитии Джус, о том, не перепрограммирует ли телефон её мозг, хотя, конечно, перепрограммирует. Она не мать Джус, даже не преподавательница больше, уже не стоит перед аудиторией в безупречно уместной блузке и юбке, из-под которой чуть выглядывают колени — но, разумеется, совсем чуть-чуть. Теперь она свободна так, как никогда не будут свободны ни Гэри, ни Мия. Может носить юбку какой угодно длины. Может разговаривать с Джус просто как с другим человеком в машине, потому что Джус и есть другой человек в машине.

— Но мне хочется понять, почему ты так говоришь, — продолжает Фиби. — Чтобы назвать человека сукой, нужно довольно веское основание.

— Честно? По-моему, она просто такой родилась.

— То есть она из тех младенцев, которые вылезают из утробы уже законченными суками?

— Именно, — говорит Джус.

— Лайла выскользнула наружу, а врачи такие: «Поздравляем, мама и папа, у вас… сука!»

— Да! — смеётся Джус. Шутка доходит до неё, и теперь её не остановить. — Сюрприз! У вас здоровенная сука!

— Хотите запеленать вашу здоровенную суку? — спрашивает Фиби, и тут Джус окончательно заходится от смеха.

Они выходят из машины. Идут по Бельвью-авеню, и Джус останавливается перед художественной галереей.

— Фу, — говорит она. — Лучше бы папа никогда сюда не заходил.

Международная художественная галерея Уинтроп. Дверь заперта, свет выключен, но сквозь витрину Фиби различает в темноте большие полотна и блестящие рамы. Она пробует представить, как сюда входит Гэри, а за столом сидит Лайла.

— Подожди, это что, картина художника школы реки Гудзон? — спрашивает Фиби.

Джус пожимает плечами.

— Что ещё за школа реки Гудзон?

Они заходят в соседний бутик: у дальней стены Фиби замечает обувь.

— Я правда не понимаю, — говорит Джус. — У меня уже есть обувь!

Фиби смотрит на её армейские ботинки.

— Но нет обуви с открытым носком.

— Какая разница?

— В ботинках не видно пальцев.

— Ну да, потому что мои пальцы, вообще-то, — это личное.

— Боюсь, ненадолго, — говорит Фиби. — На этой свадьбе пальцы могут быть только общественным достоянием.

— А кто-нибудь когда-нибудь спрашивал себя… зачем? Почему всем так хочется смотреть на чужие пальцы?

— Джус, — говорит Фиби. — Давай я тебе очень упрощу жизнь. Тебе всегда нужна та обувь, какую велит невеста.