Свадебные люди

Глава 8

В полдень Фиби просыпается от громкого стука в дверь.

— Я знала, что ты этого не сделаешь, — говорит Лайла. Входит и встаёт перед зеркалом в ванной. — Как тебе эта шляпа?

Мать невесты была права, думает Фиби. Воображения у невесты маловато. Фиби не может представить, каково это — настолько не интересоваться другими людьми. Не может представить, как войти в чужой гостиничный номер, к человеку, который открыто собирается покончить с собой, и не спросить: «Как ты?» Она даже сеанс психотерапии в Zoom не могла начать, не спросив психотерапевта: «Как у вас дела?» Это её страшно раздражало: разве она платит ему не за то, чтобы не принимать в расчёт, что он тоже человек? Но стоило увидеть его лицо, как становилось совершенно очевидно: перед ней другой человек, — и она уже начинала думать, каково это — девять часов в день сидеть в Zoom и слушать, как такие, как она, рассказывают, что больше не хотят трахаться со своими мужьями.

— Слишком похожа на матросскую? — спрашивает Лайла.

— Смотря чего ты хочешь, — говорит Фиби. — Насколько сильно ты хочешь быть похожей на матроса?

— Вот сама не знаю, — говорит Лайла, словно это большая проблема.

Вчера равнодушие Лайлы показалось бы ей ещё одним доказательством собственного одиночества. Но сегодня утром это подарок. Потому что Фиби не может объяснить, что случилось ночью. Не хочет объяснять. У неё словно появилась тайна, общая только со вселенной — и с мужчиной из джакузи; тайна, которая станет одним из главных воспоминаний и будет с ней повсюду. Как воспоминание о знакомстве с мужем: оно так убеждало её в том, что жить стоит, что поддерживало целое десятилетие.

— Мы идём под парусом, — говорит Лайла. — Нэт и Сьюз сказали, что шляпа симпатичная. Но теперь мне кажется, им вообще нельзя доверять.

Лайла смотрит на океан за окном, словно мимо прошёл её бывший возлюбленный.

— Боже, как же мне, блядь, нравится вид у тебя из окна, — говорит Лайла. Выходит на балкон, садится. Вздыхает. — Честное слово, ты здесь единственная, кому я ещё могу доверять.

Фиби выходит следом и ждёт, когда Лайла заговорит: вот-вот, она уверена, невеста начнёт свой монолог. Но Лайла молчит.

— Почему ты не можешь доверять Нэт и Сьюз? — спрашивает Фиби так, будто знает их.

— Они вроде как мои лучшие подруги, но вчера спокойно дали мне ходить с едой в зубах и позориться, — говорит Лайла. — А после приёма началось: «Какой чудесный вечер! Какие прекрасные речи! Твоя мама была такая, такая, такая чудесная!» Ну уж нет. Они мою маму вчера вообще слышали?

— Мне показалось, под конец она всё-таки выправила дело.

— Нет. Ну извините, что я не разговариваю с утками, — говорит Лайла. — Господи. Всю жизнь эта женщина ждёт от меня того, чего матери, по-моему, от детей ждать не должны. И даже историю рассказала неправильно! Гэри не купил картину в первый день, когда мы познакомились в галерее. Он вернулся за ней через неделю. И мамы тогда вообще там не было!

Лайла снимает шляпу.

— И теперь я не понимаю, что имеют в виду мои подруги, когда называют что-нибудь чудесным, — говорит она. — Сьюз и Нэт с самого приезда только это слово и знают. «О, Лайла, Гэри такой, такой, такой чудесный!»

— А Гэри не чудесный?

— Он — Гэри.

— Не понимаю.

— Рождество — чудесное. Отпуск в Тоскане — чудесный. Прогулка на каяке по озеру — чудесная. Крошечные суфле, которые в ресторане надо заказывать за час, — чудесные. А Гэри чудесными не бывают. Они просто не для этого.

Фиби чувствует, как в ней просыпается преподаватель. Преподавателю всегда хочется сказать что-нибудь мудрое, чтобы студент задумался над собственными словами. Что-нибудь вроде: если ты не считаешь его чудесным, может, дело вовсе не в остальных. Ведь Лайла именно за этим сюда и приходит? Чтобы ей сказали правду о матросской шляпе?

— А для чего нужны Гэри? — спрашивает Фиби.

Но Лайла не отвечает. Вдруг на её лице появляется растерянность, словно она и сама понятия не имеет, для чего Гэри приходят на эту землю.

— Уф, — говорит она, глядя в телефон. — Мне пора. У мамы, оказывается, что-то не так с номером.

Лайла направляется к двери, но останавливается, увидев незаправленную постель Фиби.

— Если у тебя депрессия, правда стоит попробовать заправлять по утрам постель, — говорит Лайла. — От этого становишься счастливее. Я читала исследование.

— Ну, передай исследователям, что знаешь женщину, которая сорок лет каждый божий день заправляла постель, и это не помогло.

— А может, помогло. Может, если бы ты не заправляла постель, то покончила бы с собой на много лет раньше. Видишь? Никогда не знаешь.

— Тогда предлагаю заправить её тебе. У тебя свадебная неделя. Пусть тебе достанется всё доступное счастье.

— Нет, чтобы получить счастье, надо заправить именно свою постель.

— Ну, эта вообще-то не моя, так что…

— Ой, а кокосовая подушка тебе нравится? Мне показалось, всем будет приятно.

— Очень кокосовая. Может, даже слишком. Хотя я не уверена, насколько кокосовой полагается быть подушке.

— По-моему, идеальное соотношение кокоса и подушки. Я теперь без такой просто спать не могу.

У Фиби начинает слегка побаливать голова — так бывает, когда она слишком долго тянет с утренним кофе.

— Мне нужен кофе, — говорит Фиби, потянувшись за кофейником.

— Ой, нет. Не надо, — говорит Лайла. — Даже в пятизвёздочном отеле кофе в номере — дерьмо. Просто такой гостиничный закон. Давай закажем. День предстоит долгий.

Так и есть. Первый день Фиби после возвращения к жизни. Потому что, если она не собирается умирать, придётся жить. Придётся купить билет на самолёт. Написать Бобу. Придумать для Адама какие-нибудь мудрые слова, которые перевернут его жизнь. Вернуться в Сент-Луис. Похоронить Гарри — а вот об этом она сейчас даже думать не в силах.

— Ты пьёшь чёрный? — Лайла снимает трубку.

— Со сливками, — говорит Фиби. — И с сахаром.

— Слава богу. Люди, которые пьют чёрный кофе, вечно так собой довольны, замечала? Марла сегодня утром: «Ой, нет-нет, мне в кофе ничего не нужно. Я люблю просто чёрный, спасибо». А мне хочется сказать: «Ну уж извините, простите великодушно, но я вообще-то человек и люблю сахар».

Она звонит в службу обслуживания номеров.

— Да, я хочу заказать кофе со сливками и сахаром, — говорит Лайла в трубку. — Два яйца. И патриотический французский тост.