Страница 31 из 111
Она могла бы пригласить его к себе в номер. А почему нет? Её брак закончился. Обручального кольца у него нет. И между ними что-то есть. В этом Фиби уверена: она так давно не чувствовала близости ни с кем, даже с собой. То, что возникло между ними, очевиднее всего на свете — сейчас она только это и чувствует.
Но Фиби колеблется. Прежняя Фиби никогда не делала первый шаг. Даже с мужем после нескольких лет брака — всегда ждала инициативы от него. Ей всегда было слишком стыдно признаться, что она вообще чего-то хочет, словно в самом существовании желаний было что-то унизительное. Но каково это — быть другой? Совершенно честно говорить о том, чего хочешь?
— Я хочу с вами потрахаться, — говорит она мужчине.
— О, — говорит мужчина. Он выпрямляется; расслабленности как не бывало. — Вот уж совсем не ожидал от вас такого.
— Я тоже, — говорит Фиби. — Просто подумала: раз уж мы тут совершенно откровенны…
— Раз уж мы совершенно откровенны, мне стоит сказать, что я…
— У вас кто-то есть, — перебивает она: вот и прежняя Фиби, спешит на выручку. Прежняя Фиби, уверенная, что знает все ужасные мысли в чужих головах, и потому произносящая их первой, словно это каким-то образом защищает её от правды. — Конечно.
Но он, кажется, не обижен и не смущён её словами. Несколько мгновений он молчит. Просто разглядывает её с любопытством, словно увидел в лесу какую-то редкую лань, которая исчезнет, стоит ему издать ещё хоть звук. И вдруг именно прежняя Фиби кажется дурой. Так защищается, так боится, так нелепа перед этой совершенно откровенной минутой, когда два человека просто хотят друг друга.
— Есть, — наконец говорит он.
Она кивает, запахивает халат и завязывает пояс.
— Ну что ж, искренне надеюсь, что на этой неделе кто-нибудь отмутузит вас как следует, — говорит Фиби.
— Спасибо, — смеётся он. — Я тоже.
Всю дорогу до лифта она улыбается. Стоит перед ним, а сердце бешено колотится. Она жива. Она такая настоящая. Кажется, ей под силу всё что угодно, и она принимается разворачивать остальные книги на полке. «Обитель радости». «Гекльберри Финн». Останавливается, только вытащив «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф.
Она держит «Миссис Дэллоуэй» в руках, словно послание от вселенной, хотя прежняя Фиби в послания от вселенной не верит. Это просто книга, принадлежащая отелю. Просто книга, которую, скорее всего, прислали, когда здесь оптом заказали книги в каком-нибудь букинистическом магазине. Но ещё это последняя книга, которую она так и не дочитала.
Она зажимает её под мышкой, входит в лифт — вот так книга и становится её.
У себя в номере она выбрасывает сигареты. Открывает мини-бар, который, если верить лежащим в номере буклетам, вовсе не мини-бар, а «холодильник для напитков». Достаёт комбучу с гуавой и гибискусом.
«Не ешь из мини-бара», — всегда говорил муж.
Но ей всё равно, что её обдерут. Она хочет, чтобы её ободрали. Для того и выбрала этот непомерно дорогой отель. Открывает банку, хмелея от восторга. Потом разворачивает подарочный пакет Лайлы и достаёт «Орео», которые не «Орео», потому что сделаны из любви, а не из трансжиров. Держит на ладони одно не-«Орео», а затем съедает всю пачку, как бывало с её мужем. До романа на стороне «Орео» были единственным, перед чем он терял самообладание.
«Они же чертовски вкусные, — говорил он. — Не понимаю, как кому-то удаётся остановиться».
И они правда были вкусные. Она откусывает печенье и думает: даже не-«Орео» чертовски вкусные.
Она открывает «Миссис Дэллоуэй». Больше не хочет думать о муже. О муже она думала уже столько раз, а вот «Миссис Дэллоуэй» ни разу не дочитала. Всегда объясняла себе это тем, что ей не нравится стиль Вулф: предложения, которые ходят по кругу, бесконечные мысли, разделённые точками с запятой; вот так; и так; а потом ещё и так.
«Если захотите научиться пользоваться точкой с запятой, у Вулф не учитесь», — говорила она студентам.
Хотя, будь Фиби честна с собой, ей пришлось бы признать: внутренняя жизнь миссис Дэллоуэй её не занимала. Миссис Дэллоуэй была слишком стара, слишком несчастна, слишком замужем; годы, которые тогда интересовали Фиби, у неё уже миновали. По тем же причинам Фиби терпеть не могла Септимуса — тот вернулся с войны, грозился покончить с собой, а когда он выпрыгнул из окна, она почувствовала себя преданной: книгой, Вулф и всеми остальными великими писателями, которые убили себя. Слишком страшно было знать, что вступить в брак — недостаточно. Что создать свои шедевры оказалось недостаточно, что побывать на Второй мировой оказалось недостаточно, что закончить лучшей ученицей школу, а потом лучшей студенткой колледж — недостаточно: отец всё ещё был подавлен. Всё ещё одинок, всё так же сидел в кресле и смотрел фильмы о войне во Вьетнаме.
Таким она его и нашла, вернувшись из Сент-Луиса после первого года аспирантуры: мёртвым в кресле. Решила, что это самоубийство, — именно этого она всегда боялась, — но потом увидела хлопья из опрокинутой миски у него на пузе и отвернулась. Инсульт, подумала она. Или, может быть, инфаркт. А когда снова взглянула на отца, горе ослепило её.
Она вернулась в университет и много дней не видела ничего, кроме мрака. Она была одна. По-настоящему одна. Бродила по садам Форест-парка и замечала только грибок на листьях. Запах виски от Боба в коридоре. И Нэнси, секретаря кафедры, которая всю жизнь каждый день ела на обед тунца, а потом заболела раком, а потом тихо умерла за сценой, и её сменила женщина с точно такой же стрижкой.
Поэтому она читала романы о медленных, постепенных переменах к лучшему; о сёстрах, которые были ещё и добрыми подругами; о женщинах, слишком остроумных для простодушных пейзажей вокруг; о женщинах, стоявших выше брака и его условностей, но всё равно получавших возможность быть красивыми и вкушать супружеские радости. Она посвятила этим книгам свою научную жизнь, потому что нуждалась в них. Ей было всё равно, что большинству других аспирантов это казалось скучным. Эти истории были для неё маленькими библиями: учили быть нормальной, мечтать, верить, что счастье и новая семья появятся в одно мгновение, на одной странице, словно внезапное крещендо в симфонии. Ей нужно было верить, что где-то её ищут эти люди, добрые и порядочные, с большими поместьями и ещё большими сердцами, которые безумно полюбят её за то, как она одинока, — разве жизнь и без того недостаточно трудна, чёрт возьми?