Страница 55 из 73
Больше она к этому не возвращалась ни разу — ни в тот вечер, ни после, ни в октябре, ни в ноябре. И это, я думаю, было хуже всего, что она могла сделать.
С двадцать седьмого пошли дожди.
Не ливни — обкладные, мелкие, по полдня, с перерывами, и после каждого такого дождя роса на низине не сходила до полудня, а бывало, что и не сходила совсем.
Верхний край первой партии лежал в этой сырости ещё пять суток.
Двадцать девятого пришла Дарья.
Пришла сама, в правление, к семи утра, и села, не дожидаясь приглашения.
— Две партии поднимать когда?
— Тридцатого и первого.
— Людей сколько надо?
— Двадцать. На два дня.
Она посчитала в уме.
— Дам двадцать. Тридцатого и первого. У меня в эти дни копка, но копка два дня подождёт, а лён твой не подождёт.
Я начал было благодарить.
— Погоди. Не за так.
И положила на стол свою книгу.
Речь шла не о том, чтобы ей дали сверх. Речь шла о том, до чего я не додумался сам.
Её люди в конце сентября копают картофель. На копке у них своя расценка, объявленная в мае. На перевязке и вывозке тресты расценка другая, льняная. Работают её двадцать человек два дня на льне — значит, два дня зарабатывают по чужой работе. А свою теряют.
— Сколько разница?
— Не знаю. Считай.
Клавдия Никитична считала при нас двадцать минут.
Разница вышла в пользу картофеля, и вышла невелика, но она была, и на двадцать человек за два дня набралась в сумму, которую стыдно не заметить.
— Как хочешь: доплатить или зачесть.
— Ни того ни другого. Объяви расценку на перевязку с надбавкой на эту разницу. И объяви сегодня, до выхода. Не мне объяви — им.
Я объявил в тот же день, при её людях и при своих, и Клавдия вывесила на доске отдельным листом.
— Вот теперь дам.
И прибавила, уже в дверях, то, за что я к ней с тех пор отношусь иначе:
— Ты в марте сам это правило вывесил. Я по нему и живу.
Двадцать человек Дарья привела тридцатого к семи.
Четырнадцать баб её звена. Четверо подростков. Двое стариков, тех же, что теребили. Груня развела их по Долгой пожне, как на расстиле: пара на полосу, полоса от края до конца.
Тридцатого подняли среднюю партию.
Подъём — это когда ленту сгребают с земли, встряхивают, вяжут в снопы и ставят на просушку, а потом свозят под навес.
Сгребают руками и граблями с тупым зубом, чтобы не рвать. Встряхивают: выходит земля и подгнившая труха. Вяжут слабее, чем на тереблении, чтобы внутри ходил воздух.
Подвод в тот день было шесть. Пестов дал их с условием, что к четырём они уйдут на зерно, и в четыре они ушли, и последние две ходки делали уже на двух. Треста с Долгой шла ровная. Серая по всей длине. Волокно сходило так, как Груня показывала на пробе.
Первого подняли ближнюю с выгона.
Выгон к тому дню начали топтать. Пастух дважды прогнал стадо краем. Пестов ставил мальчишку заворачивать, мальчишка два раза не доглядел. Потоптанное Груня велела собрать отдельно и в счёт не ставить. Вышло около воза. Она была похуже. Местами перележала на плешинах, где земля голая и грело сильнее. Эти места Груня велела вязать отдельно. Связали. Положили под навес с краю.
Второго, в субботу, подняли первую.
Подняли её всю, разом, как я и назначил пятью днями раньше.
Свозили в дождь, под мешками. Под навес она легла последней, к самой стене: места к тому часу оставалось только там.
Под навесом к вечеру второго стояло всё, что мы взяли с трёх стлищ, и стояло раздельно, по трём углам, с жердями и выжженными номерами, переставленными туда же с полей.
Возов вышло: со средней сорок один, с ближней тридцать восемь, с дальней тридцать четыре.
Дальняя дала меньше всех и по возам, и потому, что два пятна в низине остались непостланными, и потому, что потоптанное с выгона мы в счёт не поставили, а воз этот всё равно кто-то привёз и куда-то положил.
Клавдия Никитична записала все три числа в тот же вечер, и рядом с ними записала даты подъёма: тридцатое, первое, второе.
У первой партии дата стояла одна.
Я на неё посмотрел и остался ею доволен.
Вечером второго Груня взяла из этого края три горсти.
Одну с верху ленты, одну из середины, одну снизу.
Верхняя рассыпалась. Волокно с неё сошло, но сошло короткими клочьями, и на просвет пряди были не длинные, а рваные, и она пропустила их сквозь пальцы и не сказала ничего.
Средняя была хорошая.
Нижняя не отдала волокна вовсе.
Груня сложила все три на доску, рядом, и повернулась ко мне.
— Егор Кузьмич. Эту первой не вези.
— Почему?
— Потому что её первой посмотрят внимательнее всех.