Страница 49 из 73
— Не отнять. Обменять. — Я сел напротив. — Никольскому и Заозерью нужен агрегат в сентябре, а мне сейчас. Если они мне дадут дни теперь, а получат вдвое в сентябре — вы ничего не отнимаете. Вы двигаете.
— И кто это будет двигать?
— Вы и будете.
Двор МТС в конце августа выглядит иначе, чем весной. Весной он был забит машинами и молчал. Теперь он был пустой и гремел: пять машин в поле, две в разборе, кузница работала в две смены, и под навесом лежали снятые с комбайнов решёта.
Гречко достал график.
Лист этот я к августу знал наизусть с той стороны, где стояли мы. Целиком я увидел его в апреле и запомнил тогда простую вещь: свободного места на нём не бывает, бывает только чужое.
Считал он вслух, карандашом, и считал десять минут.
— Гаранин отдаст, — выговорил он наконец. — Ему сейчас всё равно мокро, у него низина. Заозерье отдаст день, не больше.
— Стало быть, три дня?
— Три. Двадцать восьмое, двадцать девятое, тридцатое. Но считай не три.
— А считать сколько?
— Два. — Он положил карандаш. — Агрегат в ночь на двадцать восьмое стоит у Гаранина. Гнать его к тебе — шесть вёрст, полсмены. Тридцатого вечером гнать в Заозерье — четырнадцать вёрст, ещё полсмены. Перегоны за тобой.
— Согласен.
— Ты погоди соглашаться. — Он вынул второй лист. — Что у тебя полегло?
Полегло у нас после того дождя тридцать четыре гектара.
Девятнадцать легли наглухо. Такое поле надо видеть. Стебель лежит на земле не рядами, а свалявшись, крест-накрест, и метёлка уходит в грязь и уже там прорастает; идёшь по нему — и оно не пружинит под ногой, а мнётся, как мнётся мокрая солома в подстилке. Ещё пятнадцать легли вполовину, наклоном, и с этих ещё можно было взять.
— Тридцать четыре.
— Тридцать четыре ты машиной не бери.
— Это почему же?
— Полёглое берут в одну сторону. По полеглости.
Он показал рукой на столе, ладонью.
— Пошёл — взял, назад идёшь порожняком. За смену выйдет вдвое меньше того, что и так вдвое меньше. Ты на этих тридцати четырёх положишь оба дня и возьмёшь с них половину. А прямостоячее останется стоять и через неделю ляжет само.
Я это знал и до него. Но одно дело знать, а другое — услышать это от человека, у которого счёт идёт по одиннадцати хозяйствам, и получить от него право отказаться.
— Значит, полёглое руками.
— Руками. Косами с крюками, и по одному ряду, и вязать сразу. И скажи бабам заранее, что там будет, чтобы не рассчитывали.
— На расценку?
— На всё. Полёглое косить втрое тяжелее прямого, а возьмут они с него половину. Ты им расценку объявляй отдельную, и объявляй до выхода, а не после.
Он был прав, и правота эта была неприятна тем, что до неё я должен был дойти сам, потому что своё же правило четвёртого пункта я знал наизусть с марта.
Расценку на полёглое правление утвердило вечером двадцать седьмого.
Считали её от снопа, а не от гектара. По прямостоячему шёл один счёт, по наклонному другой, по свалявшемуся третий.
Спорили полчаса. Кузьмин говорил, что втрое много. Лыков говорил, что мало, и говорил коротко: сходи покоси.
Утвердили посередине и записали в протокол цифрами.
Наутро лист висел на стене правления, рядом с ведомостью, и висел он до выхода, а не после.
Дарья Гущина прочла его первой и прочла дважды.
— По третьей строке — это которое в грязи?
Я подтвердил, что третья строка — это то, которое лежит в грязи и свалялось.
— А кто определяет, третья или вторая?
Вопрос был правильный, и правильный он был тем, что в мае такого мне не задавали.
— Бригадир. При тебе. И записывает при тебе.
— А если я не согласна?
— Тогда пишем обе и решает правление в тот же вечер.
Она подумала и сказала «ладно», и слово это у неё вышло не согласием, а распиской.
За весь сентябрь спор был один. Записали обе, решили в тот же вечер, вышло по её.
Вышло в итоге вот что.
Двадцать седьмого, в последний день своего окна, взяли одиннадцать гектаров. Верх подсох, низ был сырой, зерно шло тяжёлое, и его сразу везли на ток.
Двадцать восьмого агрегат пригнали к обеду. За полдня взяли шесть.
Двадцать девятого — двенадцать, и это был лучший из трёх.
Тридцатого до трёх — ещё девять, и в три часа Шумков выехал на дорогу и погнал в Заозерье.
Итого за три выменянных дня — двадцать семь гектаров. С двадцать седьмым — тридцать восемь.
К вечеру тридцатого у нас было убрано сто тридцать два гектара обычного клина из двухсот семнадцати. Оставалось восемьдесят пять, и в этих восьмидесяти пяти сидели все тридцать четыре полёглых.
Восемьдесят пять гектаров вместо шестидесяти трёх, которые мы посчитали в июле.
Двадцать два лишних гектара — это и была цена дождя, и цену эту я вписал в тетрадь в тот же вечер, не разбирая, чья тут вина: моя, погоды или того, что я в июне косил, а не писал заявок.
Кузьмин осмотрел обе жатки тридцать первого. Первая была готова. Вторая, с новым полотном и старыми ножами, пойдёт, но недолго: он сказал — дней на пять, а дальше как выйдет.
Считали в тот вечер втроём.
Конная жатка берёт в день гектара три, если полотно живое и если лошадей меняют в обед. Две жатки — шесть. Пятьдесят один прямостоящий гектар на шесть — девять дней.
Девять дней — это если вторая не встанет. Кузьмин давал ей пять дней без ремонта.
Косой с крюком человек берёт за день пятнадцать соток по прямому. По полёглому вдвое меньше.
Тридцать четыре полёглых при семи с половиной сотках на человека — четыреста пятьдесят три человеко-дня с лишним. Сорока человек нет.
— Двадцать восемь, — сказал Пестов. — И это со мной и с Кузьмичом.
Двадцать восемь человек — шестнадцать дней с лишним. Плюс вязка. Плюс возка.
Обе работы можно было вести параллельно, но только если жатки не встанут и двадцать восемь человек не снимут на лён. По нашему счёту уборка уходила в конец сентября.
Пестов сложил счёты и сказал ещё одно, про подводы.
— Жатки конные. Лошадей на них надо шесть, и меняных.
Я сказал, что возьмём, и он ответил, что взять их можно только у льна, потому что больше их взять негде.
Он сказал это спокойно, между делом, у весов, и я в ту минуту не придал этому значения, а следовало.
Потому что первого сентября, в восьмом часу утра, Аграфена Павловна пришла в правление, не поздоровавшись, и положила мне на стол стебель льна, вырванный с корнем, с землёй на корешках.
— Егор Кузьмич. Смотри.
Я взял его в руки и посмотрел.