Страница 41 из 73
Дальше пошёл счёт, и счёт был простой.
Шестьдесят три гектара овса и ячменя позднего сева убираются конными жатками и вручную. Жаток у нас две, обе требуют ремонта, и ремонт теперь в хвосте. Людей на эти шестьдесят три гектара надо брать в конце августа, то есть в лён.
Жатки Кузьмин осмотрел двадцать второго и к вечеру принёс список.
У первой сработаны пальцы и лопнул кронштейн мотовила. У второй хуже: полотно гнилое по всей длине, и ножи в двух местах правлены столько раз, что править больше нечего. Полотно и ножи в кузнице не делают. Полотно и ножи — из МТС, и МТС теперь берёт нас в хвост.
Клавдия Никитична посчитала людей.
На шестьдесят три гектара вручную по нашему же плану выходило сорок человек на двенадцать дней. Сорока свободных людей у нас в те дни нет. В те же дни льняное звено берёт руками свои тридцать шесть — руками потому, что теребилка одна на район и до нас не дойдёт, — и берёт их поимённо, под расценку, объявленную в мае и записанную в три книги.
Значит, кто-то из двух работ будет делаться хуже. Выбирать буду я.
Двадцать третьего на наряде я сказал вслух то, что до тех пор говорил только тетради: машины из Кустанайской области не вернутся ни к уборке, ни к зиме, и рассчитывать на них перестаём с сегодняшнего дня.
Бабы этого не поняли, потому что для них две машины были в марте и в марте кончились. Поняли трое: Кузьмин, Пестов и Лыков.
Кузьмин спросил про жатки. Я сказал: в хвосте.
Пестов спросил, кому косить.
— Считаем к первому.
Лыков промолчал и только развернул шапку и свернул её обратно.
Потом всё-таки сказал, уже в дверях:
— В марте ты говорил — вернутся.
— Говорил.
— Ну вот и всё, что я хотел.
Он не попрекал. Он ставил метку, как ставят зарубку на косяке: было сказано тогда — вышло так.
Я эту зарубку записал себе сам, вечером, в ту же тетрадь. Внизу страницы, под перечёркнутой припиской: «Сказано на правлении 20.III, при всех. Вышло иначе. Записал сам, чтобы не забыть, что говорил при всех».
А вечером двадцать четвёртого я сел писать ответ.
Написал я его коротко, страницу с небольшим, и большую часть страницы занимало домашнее: что мать здорова, что Нюрка ходит в поле с подростками и руки у неё в ссадинах, что рожь ничего, что вороток я сделаю второй, если будет чем. Про заявление я не написал ни строчки, потому что писать про него значило бы напомнить, а не напоминать было единственное, что я мог для него сделать.
Спросил я одно, в самом конце, и спросил прямо:
«Мишка, напиши, что у вас будет с машинами зимой. Ставят их к вам на ремонт на месте или гоняют куда. И если на месте — то в чём».
Двадцать пятого я переписал уборочный план набело.
Первой строкой в нём стояло:
«Гарь убрать раздельно, даже если остальное придётся оставить позже».