Страница 23 из 73
Лыков расправил шапку на колене.
— Деньги когда?
— После сдачи. В ноябре.
— А людям?
— По годовому расчёту. В феврале.
Лыков загнул на ладони май и февраль, не досчитал пальцев и положил руку на шапку.
— Девять месяцев. А за два прежних года ещё не отдали.
Я оставил эту строку без ответа.
Дарья Пахомовна взяла мой список.
— Двенадцать человек с полевых не дам.
Она вычеркнула три фамилии. Возле каждой назвала работу, которая без неё встанет: картофель, ферма, свой огород при двух малых детях.
— Девять, — сказала она. — И ни одной сверху.
Так в списке осталось девять. Три работы, на которые я рассчитывал, остались без людей и закрылись только в июле.
Настасья Прокофьевна газету отодвинула.
— Здесь про звенья нет.
Я дал ей выписку из постановления тридцать первого декабря сорокового года. Она прочла дату, место про звено внутри бригады и раздельный учёт, затем передала лист Клавдии.
— Номер и дату в протокол. Одной газеты мне мало.
Клавдия записала источник. Дальше спорили уже не о праве создать звено, а о девяти людях и трёх отдельных книгах.
Стожаров приехал назавтра с районной сводкой. В ней стояла строка: «прибавка площади посева льна-долгунца в связи с постановлением, га».
— Сколько? — спросил он.
— Прочерк.
— По району таких строк будет две.
— Лён посеян до постановления. Прибавки нет.
— Можно поднять залежь.
— Под лён в середине мая?
Стожаров выровнял листы и заговорил тише:
— Я знаю срок не хуже вас. Но графа уйдёт в область.
Я подвинул ему акт от десятого мая.
— Тогда ставьте прочерк. Осенью будут три отдельные партии и три приёмочные записи.
— Для них здесь графы нет.
— Поэтому гектары я туда не поставлю.
Он взял ручку.
— В графе не бывает правды. В графе бывает число.
И поставил прочерк. После этого открыл клеёнчатую тетрадь и записал одной строкой три партии.
Голосовали после его отъезда. За — я, Клавдия Никитична, Мокеева и Кузьмин. Против — Дарья, Лыков и Пестов. Четыре против трёх.
Дарья осталась за столом. Она вернула список и по одной продиктовала Клавдии девять фамилий, а возле вычеркнутых трёх — кому и когда нельзя ставить их работу.
В протокол внесли границы: за оврагом, между оврагом и дорогой, между дорогой и заозерской межой — по двенадцать гектаров. Трудодни, выход и качество считать отдельно; соломку и тресту не смешивать; норму и расценку утверждать до работы.
Шестнадцатого Клавдия принесла лист прихода и расхода. В приходе льняных денег ещё не было. В расходе уже стояли банк, поставщики, семенной возврат и текущее.
Она вставила над ними пустую строку: «Распределение по трудодням».
— Почему первой? — спросил Кузьмин.
Клавдия повернула к нему лист. Ниже пустой строки было семь готовых причин потратить будущие деньги.
— Чтобы правление видело порядок до того, как деньги придут.
Лыков прочёл строки сверху вниз. Дарья потребовала, чтобы тот же порядок стоял в решении, а не только в книге. Так и записали: строка распределения заполняется прежде расходования льняной выручки на остальные нужды.
Строку завели в тот вечер.
Она стояла первой и пустой. Пустой она простояла до декабря. Я раз двадцать за тот год порывался в неё залезть и не залез ни единожды: она была первая, и рядом сидела Клавдия Никитична.
Груня пришла, когда мы уже кончили.
Она вошла, не снимая платка, и стала у притолоки.
— Согласна.
— Хорошо.
— Не хорошо ещё. — Она подошла к столу. — Условие у меня одно, Егор Кузьмич, и торговаться я о нём не буду. Книгу по звену веду я. Что записано за день — записано мною и при бабах, в тот же день. И смотрят её сперва бабы, а потом вы.
Клавдия Никитична подняла голову.
— Сперва бабы?
— Сперва бабы. Потому что если сперва председатель, то потом всякий раз выйдет, что мы работали, а цифра вышла другая. Мы это уже видели, на семенах. Там кончилось хорошо. Я второй раз проверять не хочу.
Я посмотрел на Клавдию Никитичну. Она смотрела на книгу.
— Записи должны сходиться с моими. Раз в декаду.
— Будут сходиться.
— Тогда мне всё равно, кто первый смотрит.
Книгу взяли обычную, в клеёнчатой обложке, из тех, что лежали у нас в шкафу с довоенных лет. Клавдия сперва пересчитала листы, потом пронумеровала их в верхнем углу и на первом развороте написала дату решения. Под датой — три участка по двенадцать гектаров. Ни трудодней, ни выхода там ещё не было.
Груня прочла каждую строку. На словах «между дорогой и заозерской межой» остановилась, сходила за полевым актом и положила его рядом. Границы в двух бумагах совпали. Тогда она расписалась внизу страницы и попросила Клавдию поставить подпись напротив.
Я потянулся к книге.
Груня закрыла её ладонью.
— Сперва бабы.
У крыльца ждали те, чьи фамилии остались в списке. Они не вошли, хотя дверь была открыта. Груня вынесла книгу сама, села на нижнюю ступень и раскрыла первый разворот у себя на коленях. Женщины стали вокруг. Одна нашла свою фамилию пальцем; другая прочла три границы вслух; третья спросила, где будет стоять запись о погоде. Груня показала чистое поле справа.
Книгу передавали из рук в руки не бережно и не торжественно. Её клали на колено, сгибали обложку, придерживали страницу грязным большим пальцем. Клеёнка сразу получила белую царапину у корешка. Когда книга вернулась к Груне, все девять фамилий были прочитаны, и никто не попросил убрать свою.
В правление она не вернулась. Унесла книгу домой в тот же вечер, под мышкой, вместе со списком. Я увидел первый разворот только через десять дней, когда там уже стояли даты, часы и девять разных рук, проверивших собственные строки раньше меня.
После неё на столе остался светлый прямоугольник в пыли. Я положил туда районную сводку. Клавдия молча сняла её и убрала в папку.
— Тут книга стояла.
— Теперь она у Груни.
— Я знаю.
До темноты прямоугольник так и остался пустым. Уходя, я хотел сдвинуть на него чернильницу, но не стал. Утром там лежали три другие книги — картофельная, кормовая и запасная, — а льняной среди них не было.