Славгород

— Бывают. – Ильяна, играясь, водит ладонью над огнем. Ладони жжет, но не обжигает – она вовремя одергивает руку. – Шальная пуля?

— Откуда ты..

— Заслонил тебя, ох! – Ее голос делается жестче, сквозит осуждение. – Ну, надо же. Как опрометчиво.

— Илля, прекрати, ну пожалуйста.. – Гриша хочет заслонить уши от неприятных слов руками, но они привязаны к чему-то невидимому. Ей приказано слушать от начала и до конца. От случайно увиденной листовки год назад, до этого неправильного, искаженного, обожженного сна.

Ильяна подносит свечу прямо к носу, попутно подпаливая что-то – пыль? сигарету? волосы? – и Гриша старательно отворачивается от пламени, настигающего везде, куда ни повернись.

— Рассказывай. Рассказывай все.

— Я не могу!

— Я помогу. – Она заговорщицки улыбается и тушит свечу своим резким выдохом, но запах гари только усиливается. – Это был какой-то идиот, воришка, кто-то из наших, – она имеет в виду свой вид, прославившийся многими хулиганскими делами, – да? Слишком красивый, чтобы загреметь в тюрьму, такова уж природа. Стелиться никто ни под кого не хочет. И что дальше?

— Хватит! – Гриша старается раскачаться на стуле, но зафиксирована она добротно. В ноги врезаются плотно завязанные жгуты, какими привязывают буйных. – Отпусти меня, я умоляю..

— Сама рвись! Говори – ну, выхватил он пистолет – из чьих рук?

— Я не знаю! Я потеряла бдительность, ясно?! Не должна была отвлекаться – но отвлеклась! Это моя ошибка! Он должен был попасть в МЕНЯ!

Ильяна почти презрительно плюет Грише под ноги и оставляет ее в комнате одну. Уже не на кухне – в пустом черном кубе. Предчувствие надвигающегося сюда дыма становится нестерпимым, и тело Рыковой заходится во взволнованной конвульсии – она дергается до ссадин, лишь бы высвободить ноги, но упирается в одно и то же препятствие – не хватает силы духа и сопротивления для действенного рывка. Руки ее почти свободны, но ладони отцепить от стула не получается; ногти ломаются о твердый металл.

— Вернись, Илля! Пожалуйста, помоги! – Но вместо внятных слов одно только мычание. Она плачет, от жары слезы мешаются с потом, и дышать глубокими рывками не получается – горячий воздух саднит горло. Гриша умирает – горит и не может спастись. Но хочет! Гагарин свидетель – ее лодыжки кровоточат от впившихся в них колючих пут, белые костяшки пальцев от хватки немеют, а голова раскалывается от страха.

Рыкова подскакивает, вырываясь из лихорадочного сна, и тут же захлебывается разряженным воздухом и сильно закашливается. Дыма нет, но ее нос способен почуять даже самый далекий пожар. Она хромает к двери и налегает на нее тяжело – кулаком, плечом, всем напряженным телом. За себя паники нет, Гриша скорее рвется из заточения, чтобы предупредить болтливую медсестру, ленивого охранника и задержавшихся на работе ученых врачей – и вывести их наружу, пока огонь не охватил все этажи. Пусть это совсем не ее забота, оставлять людей и нелюдей погибать здесь по несчастливой случайности – неправильно.

Дверь не поддается, и Грише приходится чуть отойти, чтобы врезаться плечом в фанерную доску и силой выдавить замок из косяка. Раненую ногу до дрожи пробивает болью, хоть и по собачьим меркам рана уже неплохо подзатянулась. Хорт, которому приказали сторожить ее без еды и без сна, прислонился стоя одним плечом к противоположной стене коридора и прикорнул так крепко, что весь созданный Гришей шум и предчувствие надвигающегося разрушения не смогли разбудить его. Рыкова дергает его за плечо, но не кричит – только ловит шокированный взгляд и ждет, пока хорт сделает глубокий вдох. Ее таланты не уникальны, и любая собака – с хвостом и без – вскочит и начнет лаять, поднимая на уши весь дом.

Служивый соображает быстро, но поначалу теряется, пугаясь вырвавшейся на свободу Гриши. Он безоружен, но так как Гриша особо опасна, – по мнению милиции и приезжих, – ему разрешили угрожать не только кулаками. Маленькая коробка в его руках потрескивает искрами.

— Бьет электричеством, – объясняет он грозно и включает свое оборонительное средство опять. Гриша инстинктивно отступает назад, зная, что неповиновение ни к чему хорошему не приведет. – Давай без глупостей?

— Ты же сам чуешь, – умоляет она поторопиться, – нужно отсюда уходить и всех предупредить. – Взгляд стражника так недоверчив, что Грише приходится обнажить дрожащие запястья и протянуть свою свободу вперед. – Связывай, но не глупи. Сам же здесь подохнешь, искать никто не станет.

Гриша с усмешкой замечает на пальце латунное кольцо, переплавленное из обрезка трубной муфты. Раньше их ковали из стали, кто побогаче – из меди, но устаревший дырявый водопровод подарил молодежи более красивые золотистые кольца из цветмета. Значит, женился он совсем недавно. Рано ему еще прощаться с жизнью по доброй воле. Да и бывает ли она доброй?

Он дрожащими руками снимает с себя казенный ремень и нерешительно, но храбро цепляет Гришу петлей-восьмеркой за руку к своей.

— Нехорошо как-то тебя здесь бросать.. – Он неловко оправдывается, протаскивая Гришу по безлюдному крылу до ближайшего медицинского поста. Медсестра вскакивает и кричит им остановиться, но напор молодого брата-сослуживца неоспорим. – Тревогу включай! Приговор-приговором, а смерти в пожаре все равно никто не заслуживает..

* * *

— Граждане, пожалуйста, сохраняйте спокойствие!

Карпову хочется верить, что у него нет другого выбора. Никому, стоящему в строю оцепления, не дают команды «голос» – тут теснятся все, вне зависимости от биологической принадлежности. Решимость напирающей толпы пугает каждого, но Петя не видит других глаз, как и остальные не видят ужаса на его лице из-за щитка, привезенного с Большой земли.

Всем управляют «костюмы», которые разграбили Петино пристанище, и их начальники, они-то и разгневали живущих в этом забытом месте, и теперь наказания приезжий требуют все: словно жители нашли тех, кто установил им звериные законы. Рты в едином крике открываются и закрываются, требовательность меняется на злобу, раскрытые ладони угрожающе сжимаются в кулаки.

Громкоговорители, прикрепленные к автомобилям, продолжают свое заезженное: «Внимание всем! Граждане, пожалуйста, сохраняйте спокойствие! В случае вашего неповиновения будет применена сила!» А Петя Карпов шепотом повторяет себе: «Великий Топь, убереги существ этих, как детей своей воды, окропи их святой своей защитой, и пусть злоба, обращенная против них, захлебнет ее источник».