Славгород

Глава сороковая

— Я приношу свои извинения, моя рубашка несвежая. Я здесь относительно недавно, однако времени и возможности переодеться у меня нет, c'est la vie. Седьмые сутки, если отблески солнца меня не обманули.

Альберт очень вежлив со всеми своими пациентами. Его ксенофобская слепота исходит из чистейшего зоологического интереса. Еще со времен института он предпочитает изучение своих объектов в естественной среде обитания, то есть эмпирическим методом. Взаимодействие с прямым своим интересом, подведение его и себя к общей цели, тщательная фиксация и корректировка привычных врачебных приемов на основе полученных данных. Будучи сыном архитектора, Альберт все систематизирует, и его медицинский подход – выверенный, математически точный и по шагам постепенный – всегда его выручает, даже в самых экстренных ситуациях.

— Я вас прошу проявить немного терпения, – нарочито тактично предупреждает Альберт о грядущей невыносимой боли. Гибридские тела, конечно, по размерам варьируются – кто-то худее, кто-то выше, – но выносливость их с точки зрения биологии ошеломительна.

— Я проведу некоторые манипуляции с применением силы. Необходимость моих действий неоспорима, к сожалению.

Его скрипучий баритон элегантно контрастирует с грохотом шатких нар, на которых жертва происшествия бьется в истерических конвульсиях.

— Сопротивление ни к чему не приведет, – он крепко затягивает жгут из куска своей сорочки выше кровоточащей раны, – вам и так повезло, что вас довезли.

Пробивается тон уставшего русского поликлинического врача, которым Альберт по обыкновению своему боится стать. Не следует ему поддакивать своей истерикой на чужую; он истощен, за каменными перегородками стенают издевательским бредом, а пуля уже норовит двинуться к бедренной артерии. Медлить нельзя, инструментов нет, надежда ускользает.

Альберт хватает со стола свою последнюю привилегию: ручку без драгоценных чернил, которые он потратил за неделю на свои новые теории. Ломает ее удачным способом, получая из некрепкого пластика чуть заостренный зубренный край, и понимает: его должно хватить, чтобы хотя бы подсобить пальцам в раздирании мягких тканей. Только он наклоняется над раной, как пациентка дергает ногой и мычит, боясь сосредоточенных движений кого-то над ней нависшего в темноте.

Камера действительно погружена в полумрак, но острого вороньего взгляда вполне хватает на операцию даже в таких условиях. Альберт вынужден прибегнуть к самому дикому способу спасения жизни – голыми руками и на грязном матрасе. Ни медсестер тебе ассистирующих, ни ваток, промачивающих лоб, ни анестезии несчастному мученику на операционном столе. Приходится раздирать одежду руками, лишь бы обеспечить себе больше доступа.

Он стягивает с себя пиджак и кое-как приматывает вздрагивающее колено к настилу, а после без подготовки льет небольшое количество воды на рану и приступает к извлечению пули. Удивительно, что до этого самого момента сердце пациентки выдерживает и продолжает биться.

В детстве Альберт имел твердое намерение спасать собак, кошек и прочих миловидных живых существ, насмотревшись на то, как те мучаются, никому не нужные, в коробках за универмагом. Единственный знакомый отца, преподающий в Брюхоненко до сих пор, несмотря на зреющий маразм столетнего возраста, взялся за начальное обучение вирийского племянника (не от родства, а от – племени), но с одной только целью: отпугнуть. Препарирование лягушек, поначалу вызвавшее слезы и сопли, сейчас очень пригодилось. Ни пуля, ни пациентка не противятся Альберту – маленькая железяка звонко падает на бетонный пол.

Гриша издает облегченный вздох и опадает на набитую соломой подушку, прикрыв глаза. «Жить будет», – преждевременно решает Альберт.

Альберт не тратит остатки драгоценной воды на мытье рук или полов, и только лишь вытирает лицо ветошью, что служит ему здесь полотенцем, поражаясь самому себе. Он ведь и психиатрию-то выбрал – из чистейшего страха. В его нынешней работе пациенты вредят себе сами, а его труд – ставить галочки, разрешать или запрещать, а потом рекомендовать. Даже препаратов для лечения душевных болезней в городской аптеке нет, только седативные – всем аркудам под запись, и неважно – нужны, не нужны, а принимать надо.

* * *

— Слово такое есть, Альберт Германович. – Очередной командированный главный санитарный врач (накануне всей этой кутерьмы с Корсаком) отказывает в просьбе Альберта не угнетать нервную систему хотя бы молодым и беременным женщинам-аркудам. – И слово это – надо. Вот отвечать кто будет? Ты отменишь препарат, а завтра эта твоя беременная медведица в приливе гормонов убьет мужа или случайного продавца в магазине. У нее силы – тебя переломит в два счета!

— Так ведь никаких предпосылок к агрессии.. – оправдывается он.

— Как же! – Тот недовольно поджимает губы. – У них у всех сказка одна и та же, красивая. «Спасибо Славгороду за небо и воду, за хлеб и свободу..» – а потом?

Никто так не говорит, хочется поспорить Альберту.

— А потом, Альберт Германович, на забор нас эти гибриды вздернут, понимаешь? Никто не знает, чего от них ожидать. Не изучили же ни хрена. Сидите в своих институтах, штаны просиживаете! А что это? Откуда это? Зоопарк одичавший!

И что на это скажешь? Делать нечего, Альберт встает и уходит. И напоследок только, несмело так:

— Вы упустили, может, но я тоже гибрид. – И в голосе за свой род неожиданно сквозит обида. Невыраженная, новосформированная. До своего волонтерства Альберт даже не помышлял равнять себя с остальными.

— Ой, – главврач прихлебывает свой кофе и пренебрежительно отмахивается рукой, – это другое.

* * *

Другое, да, но только в объединении сила, выходит? Альберт ободряюще гладит медленно приходящую в себя Гришу по волосам, без плохого намерения – просто делится теплом. Милосердно, по-братски, едва сдерживая слезы.

— Где я? – Она хочет привстать, но сил не хватает.

— Лежите, лежите, Григория, – чуть ли не щебечет Альберт, соскучившийся говорить вслух, помогать, быть нужным. – Вам следует немного отдохнуть. На вас все быстро заживет, вы ведь принадлежите самому здоровому из нас виду, так ведь? До свадьбы, как говорится..

— Альберт Германович? – Гриша сконфуженно щурится, чтобы в почти вырвиглазной темени уловить хоть кусочек выразительного птичьего профиля. – Вы как тут, со мной? Где Ильяна?