Славгород

— А мне не надо видеть. Мы этого ждали. Мы – милиция, охрана правопорядка. Рано или поздно началось бы.

Михаил обходит строптивого подчиненного стороной, гнушаясь заразиться от него изменническими мыслями. Мог бы оттолкнуть, но не стал. Еле в тесной начальственной каморке разминаются, и от боли в спине капитан морщится и мотает головой. Толку наказывать Карпова? Молодой, глупый и наивный.

— Не стыдно вам? – с горечью отзывается Петя на его позорный уход. Капитан с первого дня его поддерживает, подбадривает – у него Петя учился с самого института, у него перенял доброту служения и крепость выправки. Только на деле он слабее капитана и, завидев это пресловутое «Убийцы Григории..» – оно на каждой бумажке! на каждом столбе! – надламывается и винит себя, винит капитана, винит мэра. Убийцы – они все.

— Объяснись.

— Против своих же идти, не стыдно?

Шатунов горестно улыбается, беззлобно – что удивительно для его реакции на такое низкое оскорбление.

— Мы все давно друг другу чужие.

Петя прикусывает губы. Ему хочется выкрикнуть: «Неправда! А РЁВ?! А Стая?! Они – да там все свои!» – но капитан уже уходит. И Петя – делать нечего! – идет за ним, но хочет повернуть в другую от событий сторону. Иначе он никому не поможет, если безропотно последует приказам.

* * *

Гриша сидит на парапете неогороженной крыши, свесив ноги вниз. До крови ковыряет ногти и дергает заусеницу зубами, но старается не смотреть ни вниз на улицу, ни вперед на дома. Смотрит в себя: уткнулась глазами в грязные от бега по слякоти брюки, хаотично думает обо всем случившемся. Рабочих протоколов на такие случаи в своей хорошей памяти отыскать не выходит, поэтому она только предполагает – что будет дальше?

«Что будет дальше?»

Единственное, о чем Ильяну спрашивают в общем чате. Там все, кто мог достать себе хотя бы слабенький старый телефон с симками связи уровня E: незначительная часть ее собственной компании и большая часть залетных безбашенных. Отрицать глупо – без рвения Стайных собак (и не только) дальше порчи стен она бы не продвинулась. Организовать такую «акцию», вполне безобидную, оказалось легко – все словно сами тянулись вершить справедливость, но и от их чрезмерного рвения Зильберман не на шутку пугается. «Все получилось! – пишут ей. – В городе облава, вертухаи ползут к верху – шмонать хортовский квартал», но Ильяна не радуется. Это должно ее насторожить, но бдительность очень притупилась.

Она блокирует телефон, на секунду прикрывает веки – и, видимо, на секунду-другую отключается, прислонившись к неработающей телевизионной антенне спиной. Ильяна не спит вторые или третьи сутки, но в пробивающемся сквозь туман свете солнца ее осунувшееся, чуть огрубевшее лицо не перестает казаться неустрашимым. Гипсовый монумент с нее выйдет славный.

Гриша наклоняется и треплет подругу по плечу рукой, чтобы та очнулась от дремы.

— Поднимайся, – кратко и жестко приказывает Рыкова. Она перестает быть женщиной на то мгновение, когда Ильяна пугается ее, словно своего палача. – Нам пора.

Илля проспала полчаса, и все это время во сне у нее Гриша по чьему-то рваному приказу расстреливала по очереди: Мгелико, Лавра, папу и даже Петю. А потом поворачивалась к ней. Хлопок! – и сон шел по кругу.

— Куда? – растерянно лепечет Ильяна и пытается встать на ноги. От суточной беготни и недавнего марафона ноги немеют и колени не разгибаются. Зильберман еле стоит на месте, и Гриша не стремится ее поддержать.

— К Пете – отсидишься там.

Пожалуй, Ильяна очень глупо хлопает ресницами, раз Гриша мгновенно багровеет от ее реакции.

— Сама-то хоть поняла, что натворила? – говорит пренебрежительно, словно ребенка отчитывает. Ильяна шокированно хихикает: это она-то будет поучать!

— Ой, завали пасть. – Зильберман толкает ее в плечи, оттесняя от себя подальше, чтобы проковылять мимо, к спуску с крыши на чердак, а потом – вниз, до самой свободы от славгородского режима. – Хреновая благодарность у тебя..

— Стой! – Осознав, что перегибает палку, Гриша бросается вперед и преграждает уставшей спутнице дорогу. – Послушай, пожалуйста.

Ее старое по меркам закона тело с хорошей подвижностью подчиняется своей хозяйке. Страшно признаться, но от резкого прилива адреналина, и от страха за глупую кошку, и от погони Гриша ощущает себя живой и рабочей, вполне себе годной к продолжению службы. Непременно хочется присесть, отжаться, подтянуться – словом, похвастаться тем, как еще.. пока что.. хороша.

— Ты в опасности.

— Да что ты говоришь! – Ильяна цокает языком и кривит морду. – Я уж сама как-нибудь разберусь с последствиями. Ничего они мне не сделают.

— Отец тебе не поможет, – предупреждает Рыкова, продолжая настырно удерживать Ильяну на крыше. Только когда та на секунду замолкает, она позволяет себе шагнуть вперед и взять ее за плечи, пытаясь заглянуть ей в глаза. – Они быстро выведают, кто ты. Кто-то расколется – методы есть. Уже к вечеру у них будет твое имя. Продолжать можешь и на звонках, не нужно по городу бегать. Нужно переждать ночь, последить за ними.

— Ну и зачем тебе помогать мне? Ты меня ненавидишь, – презрительно щурится Илля. – Я использую твою личность сугубо в своих целях. Ты всего лишь символ моей револ..

— Тихо! – Гриша разом преодолевает расстояние между ними и крепко зажимает рот балии рукой. – Не смей говорить это слово.

Она прижимает шершавые пальцы к раскрасневшейся от ветра коже, забитой бетонной пылью и пахнущей краской, и не дает губам разомкнуться, не дает себя укусить. Ильяна горячо сопит в ладонь и сдавленно клокочет гортанью: звук злой и глухой, но будоражит до костей. Гриша ощетинилась бы спиной, будь у нее на спине настоящая собачья шерсть, но терпит эту ярость, принимая на свой счет как заслуженную.

Наконец она убирает руку и делает шаг в сторону, чтобы Ильяна могла пройти к лестнице и спуститься. Идет одна – отвергшая помощь и возомнившая себя Лениным. Она облизывает губы и сплевывает на крышу кровь от прикушенной щеки, принимая Гришино отступление. Скидывает ногу вниз, крепко держится трясущимися руками за шаткую пожарную лестницу и проползает осторожно пару пролетов, прежде чем поднять голову и рявкнуть:

— Че стоишь? Пошли. А то кто тебя знает..

Не бросать же эту самоубийцу на обрыве одну, Лев упаси. Гриша ей улыбается.

— Ты-то точно не знаешь. – Гриша цокает языком и устало разминает спину, готовясь продолжать борьбу за то, чего еще сама не поняла.