Славгород

Глава тридцать третья

Заводская столовая открывается в пять утра. В этой промышленной зоне, гордо именуемой «Завод», сконцентрировалось все, что можно отнести к производственным предприятиям. Старые гаражи-автомастерские, где ночами напролет болгаркой распиливают уже сгнившие кузова, кое-как соседствуют с недавно отстроенными, но уже разорившимися пекарнями. Посреди этого разнообразия высится трехэтажная коробка с двумя большими дымовыми трубами. Кузнечно-прессовое и химическое производства эвакуировали с Большой земли сюда давным-давно – и привлекли более выносливые силы. Аркуды и сейчас, если станок летит к чертям, хватаются за кувалды и умешивают раскаленную сталь наживую, с размахом.

Левее сносят бараки – привозная техника дремлет рядом с остатками разрушенных жилищ. Герасим говорит, что Ильянин отец будет строить на их месте какой-то торговый центр взамен изжившего себя городского рынка.

— Хотя кто сюда полезет в здравом уме, да?

Герасим вообще много рассказывает, пока они идут к этой хваленой столовой.

— Когда ты научился играть в карты на отбой? – шепотом спрашивает у Пети Гриша, чуть отклоняясь от Ильяниного курса – но руку вытягивает так, чтобы она продолжала цепляться за ее локоть. Дороги тут ужасные, в ямах, размокшие и обледеневшие в некоторых местах, и не хочется, чтобы Ильяна еще себе ноги переломала.

— В «дурака»? Да еще в детстве! – Карпов хмыкает, словно дело незначительное, но Гриша чувствует, что его распирает от гордости. Всего минуту он стесняется, а потом пускается в рассказ: – Я ему говорю: «Протокол составляем на тебя, гнида?» А он говорит: «Гражданин начальник! Не обессудь! Давай в карты – за правду?» – и мы сыграли. Раз пять, пока вы с Иллькой в кошки-собаки бегали. Все пять раз он проиграл. (Ильяна на фоне недоверчиво хмыкает – Петя забыл, что острый слух тут у всех, кроме него.) Ну а что? Он пообещал, что накормит нас всех. И порадует..

— Чем? – кисло уточняет Гриша и отпускает Ильяну, которая хочет нагнать кого-то из Стаи. Видимо, им есть что обсудить.

Такой большой компанией – все Герасимовские собаки, он сам, Ильяна и Гриша с Петей – они следовали запутанному маршруту через промышленную городскую окраину, в противоположную сторону от озера Топь. В этой местности живут те, кто вплоть до марта ночами не среагирует ни на какой шум – медведи. Некоторые хлипкие окна дрожат от размашистого храпа, в некоторых стоит тихий мрак, но почти каждую квартиру в просторных малоэтажных домах объединяет совершенно типичная для аркуд зимняя спячка. Утром они просыпаются, конечно, – но только телом, а головой почти всегда остаются в мареве сна.

— О, капитан вон там живет. – Петя намеренно сбивается с темы, указывая на далекий от себя дом. Или сразу на три – вряд ли он знает, где живет капитан на самом деле. – Да ладно, Гриш. Мы же, как эти, – добавляет он пониженным голосом, – агенты под прикрытием!

— Не поняла, – простецки вздыхает Гриша, не стесняясь своей несовременности.

— Ну.. преступники.. а мы внедрились, гриф «секретно», ну, тайная операция..

Сама же Гриша уперлась взглядом в спину Илли, которая активно жестикулирует и что-то доказывает Герасиму и его напарнику-хорту. Среди своих Гриша чувствует себя почти спокойно – здесь никто не превосходит ее по силе, все относительно равны.

— Петь, слушай. А чего ты веселый такой?

Буквально на минуту он замирает. Нервно хихикает, мотает головой, прикусывает губы – и отворачивается, чтобы что-то спрятать.

— А если я с тобой в карты на правду сыграю? Не боишься проиграть?

— С радостью. Надеюсь, успеется еще, – печально и нежно улыбается Петя. Гриша все понимает и больше до самых столовских дверей не издает ни звука.

Герасима тут ждут, и Стая – ее основной состав – встречает своего Вожака радостно и шумно.

Поварихи-раздатчицы не зря галдят, завидев молодых, здоровых, поджарых мужчин. Все волковские последователи выглядят хорошо – черные куртки (кому-то повезло на старые кожаные), черные кофты с воротниками под горло, оставшиеся у многих с института, сворованные у пограничников берцы и то, что отличает их, контрабандистов, от обычного славгородского народа, – цепи, навешанные на шею, повязанные на запястьях, на поясе вместо ремней, и грохочущие серьги в ушах. Обриты они, почти все, наголо – а с шеи у всех тянутся татуировки, набитые на разный манер.

Ильяна почему-то подталкивает Гришу под локоть, кивая на девушек за накрытым столом. Своего сходства с ними Рыкова не находит, но Ильяна подмигивает так, словно хочет сказать: «Ты бы вписалась туда!» Не про кожаные топы речь и не про явно привезенные из большого мира добротные джинсы, не про кроваво-красные губы некоторых – скорее Илля намекает на их раскованный смех, размашистые жесты и свободу тел. Некоторые их части оголены, потому что в помещении хорошо натоплены печки, и никто к ним не тянется и не обвиняет их в провокации, принимая эту раскованность как должное. От тревожности за их безопасность Гриша вздрагивает.

Среди живых человекоподобных тел туда-сюда снуют собачьи хвосты, и меж разведенных острослышащих ушей то и дело ложится братская рука – тут собака собаке друг и товарищ. Многие из них явно домашние любимцы: на руки присутствующих натянуты тонкие брезентовые поводки, но явно не из желания покорить и привязать к себе, а скорее из беспокойства потерять. Будь у Гриши своя родственная душа, она бы тоже побоялась далеко от себя ее отпускать.

— Эй, ты только глянь. – Ильяна дергает Гришу за руку и указывает на собаку, далеко забившуюся в угол. Она здесь ничья, и даже свои же сородичи обходят ее стороной.

Слепая на один глаз дворовая овчарка пристально смотрит на Гришу, чуть приподняв голову. Не удержавшись, Гриша сразу наклоняется, подзывая к себе – без имени, одним только жестом. Псина аккуратно поднимается и, прихрамывая, не спеша подходит к своей новой знакомой. Ильяна и не заметила, как они подружились – Гриша пару раз ласково улыбнулась, хорошенько общипала чуть плешивую от уличной жизни морду и безбоязненно протянула свое собственное лицо для приветственного облизывания.

— Хорошо тебе тут? Кормят тебя? – Гриша лапает собачьи нетощие бока, удовлетворенно тычась носом в пахнущую заводом холку. «Всегда собаку себе хотела», – вдруг вспоминает Гриша. Почему не завела? Чего ждала?