Славгород

Глава тридцатая

Герман Харитонов застраивал город по особому своему разумению. Бетонные плиты в причудливой геометрии строгого кубизма нагромождались друг на друга в три ряда и стояли так – и шатко, и надежно – уже больше пятидесяти лет. Монументальное здание в пять этажей с высокими потолками в некоторых местах покрылось мхом и сырыми темными пятнами, словно бродячая собака – лишаем. Но Ильяне все равно нравится разглядывать каждую крупинку и соринку в институте Брюхоненко.

Деваться больше некуда. Институт намеренно организован таким образом, чтобы внизу, на полигоне с западной стороны строем шагали в предармейской подготовке, а наверху, под самой крышей, тщедушно вели свои эксперименты те, кто до сих пор верит, что гибриды существуют не зря. Но тогда у людей тоже должна быть какая-то особенная функция – только ничего полезного Илля в них не чувствует, и ничем они пригодиться ей не смогут. Хотя.. вполне могли бы не мешать, например?

Надоевшее слово «предназначение» вытатуировано у Ильяны на ребрах – правда, на латыни – Fatum – потому что так оно выглядит более значительным. Как свойственно чернилам, вбитым под кожу неровно, дрожащей рукой и по пьяни, Иллино «предназначение» уже частично истерлось и отвалилось с болезненной корочкой. Так она ощущает и РЁВ – загрубевшим, истасканным, переполненным. «Ты на то и рассчитывала», – успокаивает себя Ильяна и старается сглотнуть внезапную нервную боль в горле.

Институт регулярно вмещает крупные собрания, которые инициируются по самым разным поводам. Не всегда у этих мероприятий есть организатор, конкретная тема или единая повестка. После всех недавних событий Зильберман неминуемо воспринимает ряды заполняющихся кресел в арендованном под шумок актовом зале лишь как показатель того, что они не сдались. Их борьба может и неспешна, однако тела и души, глаза и уши – все они обращены сейчас к надежде. Будущее Славгорода не обязано быть светлым – все эти гибриды готовы к темноте грядущей свободы. Ильяна старательно дышит, погружая себя в некий транс. Она с детства, если переволновалась, считает каждый выдох и поет про себя мантру. Так учили ее первые матери в приюте для шлюх.

Впервые она переживает за то, что ей придется сказать.

* * *

— Мы тут не были с самого моего выпуска, да?

Выпуск у них был в разные годы – и в совсем другой для каждого из них жизни. Воспоминания о днях, проведенных здесь, в институте, за учебой – вполне себе у обоих одинаковые, потому что на пенсию тираны не торопятся. Почти все более-менее обретшие профессию гибриды так или иначе пребывали на подготовке в институте; тут школа жизни, и учат сразу всему. Особенную страсть институт питает к будущим пограничникам и милиции – в этой мясорубке их муштруют до костяной пыли. Институт – это не человек, не преподаватель, не государственная структура, институт – бездушная машина, бесконечная и бездонная, проглатывающая и выплевывающая существ фабричными штампами: швея, тракторист, учительница, электрик, водитель автобуса и, наконец, мент.

Окна на втором этаже, напротив актового зала, выходят на запертый и скрытый от чужих глаз двор-полигон. Лишь малая часть обучения новых служителей власти проходит в аудиториях – даже вне лекций легко зазубрить десяток самых важных законов, а в остальное время спесь сгоняют тут, на стальных перекладинах уличных тренажеров. Упор лежа – голыми ладонями в снег; крюки ногами на турник головой вниз – часами, до бессилия и мигрени; бег рывками – без остановки бесконечными кругами. Вырезанные из дерева околочеловеческие мишени за пятнадцать лет потемнели от дождей и заморозков, а мешки с песком, на которых отрабатывают захваты, свалены в одну бесформенную кучу сбоку от облезлых лестниц и перекладин. Некоторые из снарядов больше подходят для собак, но породистых в Славгороде нет, а тренировать дворняжек здесь никому и в голову не придет. Да и зачем, когда все силы уходят на хортов, которых не так жалко.

Коридорные стены института недавно крашены, но черная плесень ледяного каменного здания все равно оседает в отвыкших легких. Гриша кривится, замечая фото знакомого ей душегуба в рамке «Ректор института». Из-за особенностей взросления гибриды попадают в институт физически взрослыми, но, если равнять с людьми-ровесниками, – детьми. Тайная страсть этого подонка – отлавливать малолеток на самых первых курсах – и принуждать. Ко всякому, разному, и всегда ужасному.

Он даже кого-то прямо в этих стенах убил, но дело замяли – кем бы убитый ни был, но сопротивлялся он отчаянно, и поэтому угрюмое жирное лицо ректора с тех пор отмечено шрамом, который ничем не удастся ему скрыть.

— Вроде мало живу, а столько вспоминается.. – Гриша лепечет неразличимо, и Карпов благо пропускает ее слова мимо любопытных ушей. – Ты куда?

В актовом зале уже тесно – все там. Гриша с трудом, со скрипом, с треском, но все же умещает себя в самый далекий темный угол, пропуская более заинтересованного Петю вперед. Глядя прямо меж его постоянно двигающихся лопаток, она вдруг ощущает внезапную ломящую боль в груди.

Это Чувство Гриша у себя заметила давно. Ей очень хорошо в привычных и понятных условиях – особенно когда заведомо известны правила. Много лет назад в этом же старом зале, на выпускном построении, она ощущала себя совсем иначе. Без этого Чувства.

О своем неминуемом будущем Гриша узнала именно тут. Вряд ли кто из ее сокурсников-хортов, а их тогда выпускалось рекордное количество – десять женщин и тридцать мужчин – задумывались тогда о своем тридцатипятилетии. Не принято было даже допускать мысль, что тебя спишут со службы. Тебя! Очевидно – самого лучшего, выносливого, исполнительного, сообразительного – ни за что не коснется это пресловутое, незначительное, маленькое правило.

Получив Устав и дав на нем присягу, все девочки переглянулись. У многих из них промелькнула эта мысль, паразитическая и самая очевидная – «плевать, рожу от кого-нибудь». С кем из них Гриша встретится по ту сторону? Кто из них, старше или младше на пару месяцев, окажется на той же кушетке, что и она?

Никто. Гриша не уверена в этом, но знает, что увильнуть от судьбы намного проще, чем смело принять ее. Остальные назвали бы ее дурой, но еще тогда, нервно сжимая Устав в руках и поднимая нос повыше к козырьку своей единственной в жизни парадной фуражки, Гриша это знала. Предчувствовала.