Славгород

Петя знает, что ей печально быть запертой здесь. Невыразительная, русоволосая, нескладная – она не похожа ни на одного гибрида, но это даже к лучшему. Она скучает по своей нормальной жизни, по серому Барнаулу, по мизерной региональной жизни, от которой она и сбегала в книги, – любой бы скучал. Пусть Карпов и отнекивается, но он тоже иногда мысленно возвращается к своему первобытному дому, в котором, как ни крутись, как ни становись, – ты на своем месте.

Рукава синей вискозной рубашки сдавливают запястья тугими резинками. Разорвать бы их, но пока Петя лишь нервно растягивает манжеты пальцами. Оксана все еще пытливо смотрит на него, с надеждой – хочет, чтобы он прижал ее к себе покрепче и дал бы ей вкусить загадочной и неизведанной навьей любви.

Петя молча берет ведро и уходит, зная, что ни он, ни она из Славгорода уже выбраться не смогут.

* * *

Петя, хмурый и одетый по-граждански, идет до своего дома пешком. Он с детства верит заветам, которые велят держаться поодаль от общества – жить в себе, закрываться, убегать и отворачиваться, – и сколько бы он заветы эти ни нарушал, всегда к ним неосознанно возвращается уже по собственной воле. Раньше – как же тяжело было его матери с ним! Непоседливый, неконтролируемый, совершенно не похожий на остальных.. Притом от природы – копия истинного воплощения озера Топь, ежели бы тот был обычным мужчиной, – высокий, тонкий, как водная гладь, и светловолосый, как отблески солнца. Пророчили, что он станет жрецом в своей общине и возглавит навский круг, оберегающий озеро от всякой напасти.

И если бы всякая магия существовала, если бы можно было действительно махом руки защитить отчий дом и возвыситься над озером в ореоле праведника, Петя не шел бы тропой оледеневшего мартовского снега в никуда. Десяток километров, и он упрется в забор, а за забором – жизни для Пети нет.

Сбоку послышался свист. Петя понурил голову сильнее, пряча шею в воротник куртки, и ощутимо, до боли ссутулил плечи. Вот о чем еще стоит рассказывать на уроках краеведения – здесь никому не безопасно.

Сейчас Пете искренне страшно, потому что по стене заброшенной многоэтажки угрожающе тянутся тени мелких злодеев. Это не Стая, бездушно затоптавшая какую-то непокорную собаку, и не революционеры, мирно расхаживающие по подворотням, чтобы разбросать свои листовки, – есть более опасная и неуправляемая сила, сбившаяся в кучу и разыскивающая, на ком бы выгоднее отыграться. Их можно назвать обиженными, ведь они вечно твердят о мести. Их кожа поросла панцирем рубцеватых шрамов – порезы, ожоги и прочие неприятности покрывают тело каждого. Их мысли грязны и неразборчивы, а шаги, взмахи, удары – резки, точны, сильны. Гул усиливается, и топот ног по раздолбанному асфальту сильнее и сильнее начинает давить на уши.

Петя сворачивает в сторону, прячется в проулке, не желая сталкиваться со своим внезапным кошмаром лоб в лоб. Ускоряет шаг, и воротник, плотно прилегающий к шее, затрудняет дыхание. Жабры, эти чертовы жабры! Едва ли не последнее, что делает его родным тому топскому омуту сумасшедших. Там семья, алтарь святости, живительная сила – все это Карпов оставил позади. Сейчас он не оборачивается к возможным обидчикам, от которых сам должен защищать. Трус.

Страх цепляет, подталкивает палками в спину, вынуждает на ровном месте спотыкаться. Путь до служебного дома теперь длиннее на километр, и идти приходится узкой, неосвещенной дорогой – на час дольше, значит, на час меньше спать. На мгновение Петя замирает и прислушивается. Разобрать ничего не может, слухом слаб.

Посреди заковыристого переулка Карпов обнаруживает себя одного – ни бойцов за права, ни хулиганов, ни друзей – никого. Пусть по улице гуляет степной ветер, продувающий ненадежно закутанное тело насквозь, ощущаются те бетонно-проволочные стены, крепко сжимающие город в тиски. И самого Петю, и несчастную скучающую продавщицу единственного на районе круглосуточного магазина, и даже последнего неспящего алкаша, просящего у нее в долг.

Карпов в спор их не вмешивается, не на службе. Он зашел в магазин, лишь бы спрятаться от непогоды, и намерен выйти из него, как только решит, чем себя сегодня отравить. Берет себе водку, соленую соломку, сырок плавленый с комичным названием «Дружба» и печеночный паштет – неизвестно, что из выбранного сегодня навредит ему сильнее. Продавщица лениво подает ему и то, и другое, и третье и предлагает взять еще хлеба, чтобы без сдачи.

— Сколько? – мрачно спрашивает Петя, с толикой жалости нащупывая несколько сотен в кармане брюк.

— Шестьсот пятьдесят.

Алкаш возмущенно отзывается: «Задрали цены, сволочи, теперь даже продукты первой необходимости по цене золота. А пенсия – три тыщи». Говорит, аж стонет от горести. Петя терпеливо вздыхает, хоть и сам должен кричать.

— А без хлеба? – недоверчиво переспрашивает Карпов. Рабочие хлебозавода бастуют почти две недели, и сейчас две с половиной несчастные буханки сохнут на полке за продавщицей.

— Триста.

— Лишь бы три шкуры содрать..

— Не учи меня, селедка, как дела строить, – гаркает в ответ бизнесменша, и Карпов сдается без боя. Три мятые купюры оказываются на кассовой тарелке, и только после тщательного их пересчета пакет с ужином оказывается у Пети в руках. Ноша получилась нетяжелой, однако ноги Петины еле выносят его за границы мелкого магазина.

Мимо замороженных строек, полуразрушенных гаражей, потухших фонарей и притонов Петя плывет спешно, старается никого не задеть. Время позднее, и благоразумные соседи по заключению уже давно попрятались в своих каморках площадью восемь – десять квадратных метров.

Когда хлипкая дверь собственной комнаты отгородила Карпова от коридорной грязи и смрада, он впервые за день вдохнул полной грудью. Дается каждый вдох тяжело, непривычно, со скрипом. Он раздевается у порога – сдирает с себя форменную куртку из грубой ткани, трясущимися пальцами мусолит пуговицы, пока не расстегивает рубашку, цепляясь носками за пятки, стягивает крепко зашнурованные ботинки. Из своей «второй кожи» Петя выскальзывает медленно и оказывается собой настоящим только на полу. Сидит недолго и холода, тянущегося сквозняком по низу, не чувствует. У Пети по-настоящему ледяные, каменные руки, от которых любое живое существо вздрагивает и отстраняется. Сколько бы он ни старался ловить своих любимых, сколько бы ни старался их удерживать, они, объятые стужей, обожженные голым льдом, все умудрялись выбраться и бежали от него, не оборачиваясь.