Год Горгиппии

Солнце очень недоволен нашей расслабленностью, и Его подручные трубят во все уши, что олимпийский праздник должен продолжаться. Найя поднимается, как призванная на смерть. Мне тошно смотреть на то, как она растеряна и нестабильна и что даже по мелкому камню ей удаётся пройти медленно, с заминкой.

Мой взгляд безразлично скользит от фигуры к фигуре. Кого-то я узнаю́, кого-то узнавать не хочу. Среди всех атлетов бродит ощущение, что за чемпионский лавр придётся заплатить большую цену. Кажется, все мы жаждем и до сумасшествия боимся побеждать.

Необходимость дойти до Ксанфы, которая вот-вот ступит на первую ступеньку к пропасти, придаёт мне сил. Шамсии тоже потребуется поддержка в следующих состязаниях, но сейчас опасность грозит царевне. По камню легче управляться с подменой, и вот я уже, на одну ногу припадая, как при беге, другую тяну за собой и так успеваю. Да, Боги, я успеваю. Там, где я нужен и уместен, – всегда успеваю.

КОМАНДА КСАНФЫ

Отец воодушевлённо и в то же мгновение разочарованно оценивает меня испепеляющим взглядом. Проигравший атлет не опечален и не признаёт своей трусости; я слышу, как с новым другом они радостно обсуждают, что меня-то уж точно удержат насильно, даже если упаду – опозориться не дадут. И что они бы меня столкнули, будь возможность, только бы на это посмотреть.

Дурные мальчишки. Я давлю злобный недовольный вздох. Меня хорошо воспитали во дворце названого отца – но вся напускная доброта сорвалась со скалы, когда я на ней оступилась по дороге сюда.

Собраться перед новым шагом мне помогло неожиданное подношение Лазаря. Я многократно оглядываюсь на него, и на Ираида, и на Шамсию – стараюсь сложить в голове, кто лидирует. Мои титулованные атлеты не заботятся о командности, только спокойно ждут свою судьбу, отдыхая на песке, постоянно подзывают прислужников с отравленной водой и похлёбкой; выпрашивают пыль от гипса, чтобы втирать её во вспотевшую кожу.

— Всё почти закончилось, – я стараюсь сама себя успокоить. Растягиваю руки, смыкая пальцы за спиной. Поднимаю стопы поочерёдно, чтобы проверить их целостность. Я бы и не заметила никаких ран – голова будто бы в бреду.

Солнце и правда мне подыгрывает, глупо отнекиваться. Я хороша только в том, чтобы идти вперёд и не шататься, да уж, таков баланс. Не думалось мне с первого дня в Институте, что эта способность хоть раз пригодится по-настоящему.

Чем ближе я подхожу к пропасти, тем ярче и точнее мне вспоминаются все падения – и осознанные, и случайные. От совсем детских и неловких, забавных кувырков назад до своего последнего, тревожного и испуганного краха с бревна на стадионе перед всеми, кто на меня смотрел. Перед моими теперь соперниками – Атхенайей, Ираидом, Шамсиёй.

Мне тяжело победить в первенстве, но здесь достаточно будет не сорваться. Я успокаиваю себя, что подвижная доска – привычная для меня – тоже шаткая и тяжёлая в управлении; и что расщелина сама по себе может быть ненастоящей, напускной ложью для наших человеческих глаз от Богини.

Я вижу подол её каменистого наряда с самого края, но подойти и заглянуть в пропасть боюсь. Мне не стыдно бояться, но побороть ужас нелегко, особенно наедине с собой. Ресницы противно слипаются то ли от слёз, то ли от перегрева.

В помощь мне вручают древко, как от копья, – нетяжёлое, умасленное и гладкое. Я пытаюсь решить, пригодится ли мне оно, и тут же получаю подсказку из-за спины:

— Это поможет удержать баланс.

Ираидов голос скрипуч и расслаблен, как всегда. На нём не отразились эти безумные Игры – он выглядит ещё хуже, чем раньше.

— Как держать? – не стесняясь спрашиваю я, потому что это его решение мне помочь, а отказываться глупо. Я же не выигрывала раньше Игры, хоть они были и намеренно незначительными по сравнению с этими. Неосознанно замечаю окровавленные ткани, которые видны из-под его подмены. И всё же раньше на Играх тоже был риск что-то потерять, напоминаю я себе.

— Дай покажу, – он говорит это позже, чем цепляется за древко своими руками. Торопится, похоже. – Вот так, – и управляет моими руками, настраивая положение, а после наглядно показывает, как управляться. – Ты на бревне разводила руки, помнишь? Это замена, более надёжная. Шатает в одну сторону – делай мах перекладиной в другую, так и устоишь.

Я поджимаю губы, коротко кивая. На благодарности нет сил.

— И не смотри себе под ноги.

— А не то?

— Упадёшь сразу же, – и звучит Ираид жёстко.

Я вздрагиваю, отказываясь ему поверить, хотя понимаю, что лгать Путеводный мне не станет. Он всё ещё держится за древко и тянет его на себя, чтобы сдвинуть меня вперёд и заставить посмотреть ему в глаза. Я вспоминаю наши первые тренировки с детской наивностью, мечтая оказаться вновь на стадионе в Горгиппии, а не на арене Солнца вне привычного мира.

— Почему упаду? – мой голос дрожит.

— Затрясутся ноги, – он пожимает плечами, словно мы говорим о чём-то совсем обыденном. – Потому что тебя испугают. Пропастью или кошмаром каким – не знаю, но испугают точно.

Я тяжело сглатываю и гляжу на свои стопы в последний раз. Шевелю пальцами, пытаясь понять, нужны ли мне сандалии или лучше идти босиком. Легко предугадывая мои опасения, Ираид выпаливает:

— Босиком. Ты должна чувствовать стопами соприкосновение с мостиком.

— Зачем ты помогаешь мне?

— Неправильный последний вопрос. Тебе сейчас стартовать.

Спохватившись, я тут же бодаю его древком в живот, и Ираиду приходится удерживать меня руками, пока я разминаюсь на носках.

— Просто пожелай мне успеха.

— Я желаю тебе добраться до той стороны невредимой.

Ираид улыбается мне, и я не могу удержаться от доброты в ответ. Его поддержка одевает меня в броню, крепкий корпус силы смыкается от шеи до пят. Я ощущаю себя гибкой и крепкой, как древко, которое выдержало нашу с Путеводным перепалку.

Солнце ревниво трубит: пора. Ираид отпускает меня, и я уверенно шагаю вперёд, не придавая значения ни усталости, ни голоду, ни жаре. От шага к шагу я замечаю ухудшение состояния проигравших и благостность на лицах победивших – если Шамсия отдыхает в тени, то я до костей горю от взошедшего над головой Солнца.

— Увидимся на той стороне. Передай всем.