Страница 9 из 120
Но незаметно для нас всех, упирая доску в волну и умело балансируя на ней, Патимат встала на воду разрушенного храма Моря. Храма того, кто всеми отвергнут.
* * *
Вечером я сидел у деканши в приёмной, вызванный на покаяние. «Нарушение техники безопасности» – моя любимая директива Института, но сегодня моя вина усугубляется национальностью Патимат.
— Атхенайя, душа моя.. – я глубоко вздыхаю, падая локтями на её стол. – Нельзя ли вообще убрать это из нашей клятвы?
— Убрать? – она качает головой, недовольная. Серьги её звенят, а бронзовые волосы сияют в закатных лучах. Ночь нежна, прохладна и потому коротка: темнеет в наших краях всего на пару коротких снов. – «Не навреди студенту» – убрать? Может, тогда сразу «донеси свет знания» убрать? Ты клялся, Ираид.
И тут она встаёт, и меня пронзает порыв лечь к подолу её деканского наряда – и скулить там, мямля оправдания.
— Ну, я много в чём клялся..
Дай бог Солнце памяти: это была и клятва сына, и клятва спортсмена, и после – чемпионская, учительская, и меж тем.. моя клятва Атхенайе о верном супружестве. Нам было по семнадцать, и значение брака в Синдике с тех пор слегка изменилось, потому что последний супружеский долг она мне отдала, став деканшей факультета искусств в нашем Институте и дав мне тем самым должность учителя. Мы давно ничем не связаны, и всё же я побаиваюсь её до сих пор.
— Ира! – теряя самообладание, она хлопает ладонями по столу, тот неприятно трещит. Моя Атхенайя – искусная строительница полисов, ей любая мраморная колонна по плечу.
— Но всё же хорошо закончилось, – я отстраняюсь, потому что своим всплеском она меня прогнала. – И для меня, и для Бати..
— Патимат исключена из Института, – сокрушённо признаётся Найя, и я узнаю надлом в её голосе. Уж за ученицу-то она боролась. – Союз между Аварским каганатом и.. – она кашляет, – остальным нашим миром очень шаток. По их убеждениям, женщины не могут превосходить мужчин.
— Но она не превзошла меня! – фыркаю я с улыбкой и, мне кажется, вижу проблему насквозь. И решение ей найду легко, дайте мне только шанс. – Да, я.. – стараюсь не смотреть на израненное операциями бедро, – сейчас не встану на доску с былой лёгкостью, но и борьбы как таковой не было..
— Тебя и правда сложно превзойти, – нежничает бывшая жена, да так неправдоподобно, что мне приходится задержать дыхание, лишь бы не пустить слезу. Я инстинктивно оттягиваю край короткого хитона, но свой недостаток мне не скрыть. – Но дело не в этом. Клянусь тебе Солнцем: я потом и кровью пропихиваю этих девушек в Институт.. Некоторые царства просто.. мы вырождаемся, культура гибнет, соседи отстраняются от нас. Синдика должна всех объединить. И эта Олимпиада тоже. Но не так резво – с ходу позволять аварской покрытой девушке снять платок и оседлать волну..
— Проще от бессилия винить меня? – я понимающе подвожу итог нашей беседы. Тяну к ней руку, беру ладонь и целую пальцы. Элементарное проявление вежливости, ничто внутри не ёкает. Я встаю сам, хотя Атхенайя и порывается помочь. – Не нужно. Продолжай нести своё важное слово, а я похромал в свои покои.
— Ира, – её голос опять жалостливый. Злит даже. С кем не бывало? Боги ежедневно отнимают у нас что-то: барана, вино, хлеб, конечность. – Я знаю, быть учителем – не твоё призвание. Ты не учился на это и даже не помогал братьям или сёстрам. После тридцати оборотов солнца мы готовимся передавать наследие потомству. Институт – вот наше потомство.
Мы возлегали с Атхенайей многократно и безуспешно. Богиня-матерь Земля сразу отвергла её: я согласился на бездетность, потому что не хотел продолжения рода (хотел остаться единственным в своём). Мои свободные взгляды и атлетические сборы за пределами полисов позволяли жене пробовать и других мужчин на плодородных вечерах. Почти каждая женщина в наше время лишена дара рождения, а редкие счастливицы нарекаются жрицами Земли и уходят в Её чертоги подальше от Солнца и Моря.
Я прищуриваюсь, глядя на Найю: если бы богиня поменяла своё к ней отношение и обильно пролила её кровь на восхождение Луны, бросила бы бывшая жена все свои достижения и богатства развитой жизни, отдалась бы слепому размножению во имя союзного рода? Я не знаю.
Иду я, конечно же, не в покои. Некоторые учителя живут на территории Института, в добротном доме; у нас окна-арки, столбы охлаждения, которыми управляют лжеучёные, общие трапезные и приходящие прислужники для стирки и уборки. Там хорошо, но одиноко и пусто. Я никого, кроме Лазаря, не знаю, а он живёт на верхнем этаже – это отношения на расстоянии. Слишком крутую лестницу мне не преодолеть, отнимает все силы, которые я приберёг на тренировку. На первом этаже только я, норка домоуправителя и служебные ячейки с тряпками – больше никого.
Мои шаги сопровождаются стуком и лязгом раз через раз. Замещение ноги – грузное, громоздкое – очень подходит Ираиду-прошлому, любившему быть в центре внимания, но не мне теперешнему. Солнце ещё не село за море, и я отбрасываю по свободному коридору причудливую тень. Она слегка скачет, словно её породило неведомое чудовище. Мне часто говорили, что я хорош собой, но внутри – урод. Теперь сошлось – мой внешний облик соответствует внутреннему состоянию.
— Эй, атлет! Куда бежишь?
Голос Лазаря эхом разносится от лестницы ко мне. Он стоит на верхней ступени и прижимает к себе свёрнутые эскизы, а плечи его оттягивает незакрытая сумка с виднеющимися пробами глины.
— Трудный день?
— Лишь один из многих.
Я вижу, что он торопится – а когда не торопился? – и переминается с ноги на ногу. Вид у него уставший, но я вслух его не обижаю. Могу предложить ему, стоящему во тьме, выйти ненадолго на свет, в остывающий вечер, пропустить по парочке стаканов горького льда со своим кое-как-до-сих-пор другом. Мне не хватает яркости в жизни, общности, смеха и удовольствия – я скучаю по старому себе.
— Как поживает твоё мурчащее создание? – спрашиваю я его из вежливости.
Я не совсем одобряю пленение живого существа в клетке жилища, но Лазарь, видимо, так справляется с одиночеством, в котором я себе отказываюсь признаваться.
— Муза? Спасибо, что спросил, она растёт. Нужно её покормить, я задержался..
— Да-да! – я поднимаю руки: виноват, не отвлекаю. – Хорошего вечера.
Лазарь вздыхает облегчённо и кивает; а после в пару шагов взбегает наверх через лестничный пролёт, торопясь запереться в своём безопасном уголке. И я следую его примеру, ухожу к себе и только ширму задвигаю нехотя, надеясь, что меня кто-нибудь окликнет.