Страница 7 из 120
Моя приближённая суетливо тасует колоду, дрожащими руками протягивает мне её и тут же начинает плакать – а меня отпускает. Мысли проясняются. Это зовётся переносными эмоциями – для того и нужны приближённые.
Я достаю древнюю карту, стучу по ней короткими ногтями и долго не решаюсь прочесть предзнаменование. Мне говорили, будто я обязана владеть хотя бы небольшими чудесами, но в моих руках лишь тонкие дощечки с орнаментами поверх. Они напоминают: я не рождена одарённой, лишь немного разбираюсь в оборотах моей тётки Луны.
— Ксанфа!
Во дворце нет преград. Высокие арочные проёмы завешены светлыми полупрозрачными тканями, если помещение общее, и плотными бархатными покрывалами, если покои служат тайным местом жизни кого-то конкретного. Мои покои не скрыты от родительских глаз, ибо я будущая избранница Солнца, которую нужно беречь.
Когда входит отец, я не слышу, как шуршит развевающаяся на морском ветру ткань. Прорези моих окон выходят прямо на пролив, а весь дворец – изваяние посреди полуострова. Шум воды заглушает любые негромкие звуки. Я благодарно кланяюсь отцу. Прислужница дежурно принимается обмахивать меня, потому что вместе с царём входит жара.
Вот только к ней я устойчива, как никто иной.
Порой мне чудятся переливы кварцевого берега Синдики, бывает, я вижу смельчаков, прыгающих с крутых утёсов Колхиды, а иногда чудится блеяние аварских баранов на далёком хребте Хасиса, случается, в ушах и вовсе воет скифский ветер. Но такое происходит нечасто; в остальное же время я – на каменной лежанке, в лености Боспора – ем хлеб с виноградным мёдом, пью вино и созерцаю искусство. Мои владения – везде, где земля озаряется солнцем, но почти всегда я заперта в камнях, сложенных и сцепленных белой глиной. Стены моей тюрьмы гладкие, золотые подносы с угощениями начищены до блеска, а сладкоголосые арфисты – словно вылепленные богами скульптуры.
На что мне жаловаться? Я любимица судьбы. И будучи ею – из дома выходить не хочу.
— Ты готова? – царь-отец недоверчиво осматривает меня. Я смущаюсь, отвожу взгляд и делаю знак рукой, приказывая прислужнице сесть в кресло.. Под моим тяжёлым могуществом её миниатюрное тело послушно складывается, как по приказу. Я невольно встречаюсь взглядом с собственным бюстом, высеченным из золота. Он стоит неподалёку от арки на улицу, чтобы Солнце знал, где живёт его дочь.
Поднятые наверх на древний манер золотые волосы, приглаженные воском и перетянутые узлом на макушке, обнажают полноту моих рук очень некстати. В действительности у меня не такая хорошая причёска – у раскрасневшихся щёк две завитушки, всё остальное сбито в рассыпающиеся кудри, и сзади к шее постоянно липнут пряди. Опускаю взгляд и рассматриваю прозрачный наряд от лучших швейных Боспора уже на своём теле. В дневном свете он смотрится несуразно: почти всё тело на виду, словно я один из атлетов-чемпионов – нагой и бесстыжий, на стадионе ищу себе девок для весёлого вечера. Моё изваяние кажется прекраснее, чем я есть на самом деле.
— К чему мне быть готовой, отец? – «Всё, чему ты меня обучил, – праздно жить», глотаю я собственные мысли. Спорт? Не для царевен. Охота? Не для цариц. Мореплавание? «В раздольях этого подонка-божка? Никогда!» Наследница Солнца неприкосновенна, говорят они. И всё же отец хватает меня за локоть и тянет куда ему вздумается.
— К покорению Горгиппии! – бодро говорит он. Меня ждёт два дня тряски на лошадях и качки на носилках через едва живые пустоши, населённые умирающими от ожогов и сопутствующих им недугов. Они зовут это «солнечной вспышкой», но я имя своего Бога так опорочить не могу. Я родилась от его семени с белоснежной кожей, которой не страшны никакие вспышки и перегревы, – и должна быть за это благодарна Солнцу-отцу. Есть и недостатки – вся моя одежда мгновенно мокнет от охлаждения, поэтому она настолько легка, насколько это возможно.
— Но что, если.. – я замираю на пороге своих покоев, страшась переступить черту. Отец дышит с присвистом; ему с трудом даётся раскалённый воздух. – Что, если они меня не выберут?
— Выбирает Он, – мой отец-царь суровеет. – И Он уже выбрал тебя – в тот день, когда вошёл к твоей покойной матери в спальню.
У них с отцом спальня была общая, и это безумно странная легенда; но всё же я не сбиваюсь с мысли. Ритуал не даёт мне покоя.
— Всю мою жизнь Он выбирал мужчин-атлетов. Я ведь совсем не подхожу для спорта.
Буду стоять там мраморной дурой, пока луч благословения обжигает Ираида, сына Перикла, как пять оборотов назад, и как ещё пять оборотов до этого, и ещё, и ещё – он выигрывает Олимпийские игры с детства. Опозорюсь на всю свою жизнь. Забытое предзнаменование остаётся в моих покоях, но душой я чувствую – оно не совпадает с намерениями отца.
— Птичка моя, ты не зря прибудешь задолго до Игр. Успеешь научиться всем премудростям. К тому же ты отлично стоишь на подвижной доске и умеешь выруливать по холмам.
— Это не вид спорта, – слабо протестую я.
— Когда-то давно – был, и притом очень уважаемым. К тому же у тебя будут лучшие учителя.
Я и сама не замечаю, как меня выводят из дворца, ставят в запряжённую царскую колесницу и крепят ремнями к стальным конструкциям для безопасности, чтобы два восхода нестись через весь Союз к неясной цели. Родная страна кругом бурлит, но я не успеваю испугаться снующей в сборах толпы.
* * *
Любая, даже боспорская, молодёжь мечтает поскорее уехать в Горгиппию – современный, красивый и суетный полис-столицу. Принято грезить о лженауке, это распространённая мечта: можно либо бесполезно изучать мёртвые языки, либо искать новые способы укрываться от обжигающего небесного света или регулировать неисправимую погоду. Но царским особам не надлежит обучаться в Институте.
Тогда я ещё не знала, что сундуки с боспорским золотом и гонцы едут далеко впереди моих лошадей – и к моему прибытию царевна Боспорская, дочь Солнца Ксанфа Александрийская уже будет зачислена в Институт безо всяких испытательных состязаний. Благо я всегда верила и верю: Солнце не оставит меня одну.