Год Горгиппии

Глава седьмая

Завершилось строительство стадиона «Союз» в самом сердце Синдики, в полисе Горгиппия. Участие в его возведении принимали все республики на равных, и это первое строение такой величины, которое сделано нами, а не нашими предками. Мы предрекаем много побед на новом всесоюзном объекте и прощаемся со старым стадионом «Горгиппия», который полностью переходит в распоряжение Института для тренировок будущих чемпионов.

ИРАИД

Стадион «Союз»

— Тридцать два оборота Солнца – именно столько Союз пребывает в дружеской крепкой связи! – торжественно и громогласно выкрикивает Парфелиус в пустоту.

— Звучит как-то странно, – я оцениваю его ораторские тренировки очень критично.

— Думаешь? – его голос становится снова человеческим, а не правительским. Ну вот, другое дело.

— Что вообще значит «дружеская крепкая связь»?

— То и значит.

— Ты как будто что-то другое сказать хочешь.

— Ну и что, например?

Парфелиус нарядился в алые одежды – признанный цвет властителей и их любви к народу. Его руки разведены в стороны, а на голове украшение: дуга с золотыми лучами, имитирующими лучи безжалостного Солнца, – самый нарядный из всех его образов. Неземной и недоступный нам. Так он немного похож на почти вымерших рогатых диковинных зверей.

Я фыркаю и хихикаю.

— Ну Ираид!

— Ты смешон.

Своими подначками я порчу ему важную репетицию церемонии избрания Солнцем – первую и беспрецедентную. Парфелиус недоволен, потому что привык действовать привычными путями, а не на ходу изобретать новые (вот это проблемы у человека, да?).

— Она же дочь Солнца, – осторожничает Атхенайя. От её голоса мы всегда успокаиваемся, но сейчас никто и не нервничал. – Это уже совсем не те Игры, в которых побеждал Ираид и которые устраивали наши родители. Мы пытаемся вернуться к настоящим Олимпийским играм, к наследию предков. И поэтому так важен символ. Избранница Солнца нас всех объединит, и уж прости, Ираид, – она делает паузу, отводя от меня взгляд, – атлетика тут ни при чём.

— Всё равно меня словно подкупили, – жалуется Парфелиус, хотя кольнуло только что меня. – Она же прям заявилась сюда с золотом, которого так недоставало для завершения работ на стадионе.

— Тебя и подкупили. – А потом она и на меня указывает, хотя я молчал. Не люблю споры, где заведомо проиграю. – Вам обоим заплатили соразмерно вашему труду. Без золота никто из вас не поверил бы в то, что боспорская царевна способна за десяток восходов вдруг стать атлеткой. Это предрассудки. Мы в той части истории, где нужно просто принять события чужого, небесного сценария.

Они оба, величественные и нарядные, смотрят друг на друга с лёгким укором. Парфелиус три оборота назад остался без спутницы жизни – почила от вспышки; Земля ей благотворительница – и, хоть он жену никогда не любил, оставаться без поддержки ему, дурному животному, тяжеловато. А тут ещё и такие споры.

Синий подол платья Атхенайи тянется по полу, она движется в сторону выхода. Парфелиус следует за ней по пятам.

— Не споткнёшься? – участливо (и ревниво) забочусь я. Окидываю взглядом Найю и Парфелиуса, поджимаю губы. Не хочу идти на объявление, не хочу видеть новые правила. Не хочу тренировать Ксанфу. Не могу больше.

— Ира, не беспокойся о нас. Веди себя хорошо, – ласково предупреждает меня Атхенайя. Боится, что зря посвятила в планы и теперь я что-нибудь испорчу им назло. Моя жажда победы уже не так велика, чтобы мешать ученице взойти на пьедестал.

Как мило. Родители уходят на вечеринку, а я остаюсь дома играть в деревянных лошадок.

— Парфелиус, ты уверен? – вдруг спрашиваю вслух, хотя ещё накануне решил оставить все сомнения при себе.

— В чём? – отзывается он ровным тоном.

— Мир царит уже тридцать оборотов, ни разу не пошатнулся. А объединение Союза звучит как-то уж слишком.. амбициозно. Мы же и так объединены. А вот единение.. – я теряю мысль, и на меня в ответ смотрят как на дурака.

— Я глава полиса, моя задача – распоряжаться водными траншеями и холодильными системами. Если Олимпийские игры помогут уберечь наш мир от гибели, я что угодно сделаю сверх. Бог мой Солнце!

Теперь он явно на меня зол.

— Год Горгиппии – шанс сделать полис столицей всего Союза. Но по-старому добиться я этого не смогу.

— Ну конечно, править столицей, – нежно улыбаюсь брату и треплю его по плечу. – Ты всегда был самовлюблённым. Мы оба. Так что иди – и без успеха не возвращайся. Мне ли тебя учить быть лучше всех?

— Я не смогу быть лучше тебя. Не я же чемпион.

Он врёт, потому что на самом деле так не думает.

— Это в прошлом, – я качаю головой. – Теперь будут новые чемпионы. Кстати, – из брата становлюсь тренером по щелчку пальцев. Я изначально пришёл сюда, чтобы подслушать преимущества. – Ты уже придумал, какую атлетику будет представлять Синдика? Наряду с теми, которые объявят другие республики.

— То единственное, чего ты сам не сможешь, но сможет любой, кто хоть немного приложит усилия, – отшучивается он, а я делаю вид, что меня это не задевает. Он не со зла, просто устал трястись надо мной. Ему нужно заботиться о целом полисе.

Атхенайя напоследок обнимает меня, словно мы больше никогда не увидимся (по крайней мере, прежними мы уже не будем, так что отчасти она права). Я провожаю их взглядом и осознаю, что мне пора действовать решительнее и твёрже прочих. Ведь я Путеводный самой дочери Солнца. Когда я состязался сам, то полагался только на себя – это, несомненно, и составляло добрую часть моей силы, но вот ярость и рвение к победе во мне пробуждал вечно недовольный отец, планка которого всегда была и будет для меня недостижимой. Вот чего не хватает Ксанфе! Чтобы по-настоящему выиграть эти Олимпийские игры, нужно быть не только сильным, но ещё и злым.

Парфелиус и Атхенайя уходят, готовясь торжественно открыть общий отбор среди атлетов и неатлетов. Я медленно крадусь за ними, но окольными путями. Они – наверх, а я – прятаться от чужих глаз внизу, под трибунами в загонах для скота. Мне не положены наряды, я не призван произносить речи.

К стадиону прихожу запоздало, когда толпа ревёт при появлении факела. Они радостно скандируют новое слово: фа-кел! фа-кел! От восторга до нетерпеливого требования в этих криках – одно мгновение.