Год Горгиппии

Глава пятая

ИРАИД

Институт лженауки и искусств, Синдика, столица Горгиппия

— Во-от! – наконец выдыхаю я, завершая свой рассказ о несовершенстве женщин, о недостатке мотивации, о пережитках царской власти, о бесконечной цели, в которой самое важное – путь, – и замечаю, что Лазарь уснул.

Уснул!

Поначалу мне хочется ударить его в плечо и разбудить – ну как посмел-то? – но я сдерживаюсь и внимательно гляжу на друга. Его одежды похожи на троекратно намотанное погребальное покрывало, и то, как он лежит, полусидя в покосившемся от старости стальном кресле, – момент, достойный рассказа внукам. Рисовать я, конечно, не умею, но всё же беру обрывки его драгоценных бумажных эскизов и поверх некоторых расчётов царапаю криво: «Ты проспал конец света; встретимся в следующей жизни. – Ира».

Кошка ластится к моей не-ноге и активно трётся о выступы, которые имитируют изгиб стопы. Я считаю подмену уродливой, но Музе, однако, эта громоздкая конструкция очень приятна – она урчит. Сегодня она снова царапалась и загребала лапами по полу в мою сторону (Лазарь сказал, это проявление настороженной симпатии, – я ему не верю), но теперь разрешает даже погладить ей бока.

— Хорошо тебе, кошка, ты никуда не ходишь и ни с кем не общаешься. И даже с царевнами незнакома. И хорошо, хорошо, что так..

Я поднимаю её, она мяукает и укладывается в складках моего хитона на груди, и теперь я похож на кормящую мать. Стоит мне расположиться с комфортом, умиляясь жёлтым глазам и полосатому хвосту, как Муза впивается острыми когтями мне в плечо. Я взвизгиваю и вскакиваю на ноги, забыв о неудобстве подмены, а кошка спрыгивает на пол и убегает. Клянусь богами, при этом она по-кошачьи хихикает.

— Что случилось? – Лазарь подскакивает и ударяется локтем о спинку кресла. Я не успеваю посочувствовать, как он сразу продолжает: – Нельзя и на пару ударов сердца отлучиться..

— Ну и куда ты уходил, в мир иной? – шиплю я, вытирая кровь с плеча грязной рукой. Лишь бы хитон не перепачкать. Измазанный в крови, он сразу пойдёт на выброс, а учительское жалование не то чтобы.. – Меня настигло женское проклятие.

— Оно тебя и не покидало.

Он, отойдя от удара, звонко смеётся, запрокинув голову. И, конечно, прикладывается затылком о спинку кресла с ещё более оглушительным звуком. И теперь уж я хохочу над ним от души, складываясь пополам так, насколько позволяет подкошенная нога. Мог бы – упал бы перед ним на колени и бился бы лбом о приятный шершавый пол.

— Заза, хоть ты калекой не становись, куда Союз без твоих рук.. – я пытаюсь отдышаться и выпрямляюсь, чувствуя, как от смеха сводит мышцы живота. Тут же ловлю его взгляд – и он очень серьёзный. Серые скалы, обломки, гребешки мутной волны в бурю – вот его глаза.

— Не говори про себя так.

Он встаёт, отряхивается и идёт за коробкой с тканями для повязки мне на «рану». Делает всё быстро, не успеваю я возразить, как Лазарь усаживает меня обратно в кресло и приказывает молчать. Льёт на царапины горючую жидкость резким движением, и я прикусываю губу, чтобы не жаловаться.

— Ты устал? – спрашиваю его, не зная, чем ещё себя занять.

— Молчи.

— Значит, точно устал, – невинно улыбаюсь. Никто не способен устоять перед моей улыбкой. Он льёт ещё, щедро, и явно переусердствует, совершенно не думая о «светлом завтра», ради которого мы едим одну и ту же бобовую кашу три раза от восхода до исхода. – Ты ночами опять работаешь?

— Ты опять берёшь на себя больше, чем вытянешь? – Он обвиняет.

— Ты опять целыми днями под солнцем, зная, что твоя кожа не выдержит этого? – Я защищаюсь.

— Ты опять подвергаешь учеников опасностям, которых можно избежать? – Он наседает.

— Ты опять стёр руки в кровь о свои мозаики? – Я пререкаюсь.

— Ты опять стёр руки в кровь о свои спортивные снаряды? – Он злится, и я решаю отступить. Мне боязно потерять нашу дружбу, так нежданно возродившуюся перед Играми, то ли оттого, что мы оба волнуемся, то ли потому, что дружить ему больше не с кем. Я следую наставлениям Найи и стараюсь научиться быть хорошим учителем у очевидного лучшего.

Лазарь побеждает в этой битве взаимных претензий, а я признаю своё поражение, опуская голову. Спутанные волосы закрывают меня от Лазаря короткой завесой.

— Игры и меня вынуждают работать на износ. Чего же ты не советовал мне отдохнуть, когда всё решалось и когда Атхенайя заражала нас мыслью, что такое подношение, как большое соревнование, будет оценено Богами? – Лазарь звучит на удивление спокойно, хотя слова подбирает колкие. Я на эту колкость реагирую тихо и безынициативно:

— Лично я был в унынии, и ты это знаешь.

Я давно в унынии, примерно с прошлых Игр, потому что они были для меня последними, а восстановиться атлету после такой потери, какая случилась со мной, попросту невозможно. Спорт требует полноценных и красивых людей, потому что люди хотят любоваться, а не жалеть или испытывать раздражение.

— Каждый из нас справляется с унынием по-своему, – убеждённо говорит Лазарь, и я понимаю, что мы сами обещались служить искусствам, но наша жизнь катится под откос не только из-за Института. Но вслух мы о таком не говорим.

Колхидцы избегают обсуждения тех или иных проблем и держат недовольство при себе. Синды же (а я синд) в большинстве своём прямолинейны.

— Выговорился, надеюсь? – осведомляюсь я аккуратно, но чувствую себя так, словно в жару распаляю костёр, рискуя сжечь последнюю виноградную лозу. Понимаю, что хочу вина, но жизнь атлета такие слабости исключает.

— Да, – он сильно затягивает мне повязку на руке, и я задерживаю дыхание, стараясь отогнать воспоминание, как лекари делали то же самое с ногой, затягивая жгут, когда намеревались.. Трясу головой, выгоняя из неё навязчивые картины прошлого.

Лазарь переживает, стоит ему увидеть любую царапину. Мои шрамы ему неприятны – должно быть, напоминают собственные, скрытые двумя слоями хитона. На Колхиде раны, стремясь их обеззаразить, прижигают железными прутьями – таким образом, мужчиной ты становишься уже в шесть оборотов. Или, может, я целиком ему противен – оттого он так хмурится.