Держать

Она сказала это сердито, и сердилась она на сестру.

— Сколько раз говорила: не суйся за овраг. Что там мёдом намазано. Нет же, потащилась.

Никто не возразил. Возражать было нечем, а объяснение требовалось: сорок дней люди ходили без объяснения и устали. Это подошло, как подошло слово «сухой», и по той же причине — оно закрывало дыру.

Мин слушал.

Он знал, что мать не таскалась и что она пошла один раз, потому что пошёл отец, а отец ходил туда каждую осень чистить, и ходил все годы, сколько Мин себя помнил, и никогда ничего не случалось. Он открыл рот, чтобы сказать это.

И не сказал.

Он посмотрел на тёткино лицо и понял — не словами, а как понимают, что горячее, — что если он это скажет, то ей придётся искать другое объяснение, а другого у неё нет. И что тогда будет хуже. Кому именно хуже, он не додумал.

Он закрыл рот.

Это был первый раз, когда он смолчал, зная.

Разошлись затемно.

Мин вынес золу, хотя золу выносили утром, — просто чтобы выйти. За овином было темно и тихо, и от кучи ещё тянуло теплом, потому что дневную ссыпали горячей.

Он поставил ведро и сел на бревно.

Потом попробовал заплакать.

Он сделал это нарочно и подошёл к делу как к работе: вспомнил мать, вспомнил, как она махнула у плетня, вспомнил её голос и то, как она разглаживала рубаху третий раз. Внутри отозвалось — тяжело, глухо, где-то под рёбрами, — и остановилось там.

Он подождал.

Он попробовал ещё раз и надавил сильнее: подумал про то, что её нет, прямо этими словами, и что не будет, и что дома у него больше нет тоже. Отозвалось сильнее. Стало трудно дышать. Он сидел с открытым ртом и ждал, когда пойдёт.

Не пошло.

Он посидел ещё — и посчитал, сколько сидит, потому что считать выходило само, — и досчитал до трёхсот с чем-то и сбился.

Тогда он встал.

Он не понимал, почему у всех выходит, а у него нет. Он не думал, что он лучше, — ему было ясно, что хуже, потому что всем от этого делалось легче, а ему не делалось ничего. И он не знал, где это в нём сломано и можно ли починить.

Он взял пустое ведро и пошёл к дому.

За спиной остывала зола.