Держать

Глава вторая. Чужой двор

В своём доме он прожил ещё девять дней.

Никто его не гнал и никто им не занимался. Утром он ходил за водой, потому что ходил за водой всегда, и приносил два ведра, которых теперь хватало надолго. Он выпивал, сколько хотел, и остальное стояло.

Коза кричала два дня.

Мин пробовал её доить, потому что сто раз видел, как это делает мать. Молоко шло тонко, мимо и почти сразу переставало идти, а коза переступала и один раз ударила ногой по подойнику. На третий день за ней пришли и увели, и стало тихо.

Еда кончилась на третий день. Топить он умел, а стряпать не умел, и два дня ел муку, размешанную в холодной воде, пока не кончилась и мука.

На четвёртый день соседка принесла лепёшку и постояла в дверях, глядя мимо него на печь. На шестой принесла ещё и в этот раз вошла и посмотрела на полки.

С седьмого дня стали приходить и брать.

Брали не таясь и не крадучись, а как берут то, чему всё равно пропадать. Пришли за отцовским инструментом, потому что инструмент ржавеет. Пришли за козой, потому что козу надо доить, а Мин доить не умел и она уже кричала. Пришли за материным сундуком: сундук был хороший, и его унесли вдвоём, взявшись с боков.

Мин стоял и смотрел. Один раз он сказал, что это не их. Мужик, бравший заступ, — тот самый заступ, который принесли от дальнего ключа и поставили у стены, — остановился, посмотрел на него и сказал:

— А чей?

Мин не нашёл, что ответить. Заступ был отцов, а отца не было, и выходило, что вопрос честный.

Мужик взял заступ и вышел.

На девятый день пришла тётка.

Она была младшая мамина сестра и жила на другом конце Ключей, за кузней. Мин видел её всю жизнь по два-три раза в месяц и знал про неё, что она говорит быстро и много и что мать при ней делалась тише.

Тётка вошла, оглядела пустые полки и заплакала.

Плакала она громко, в голос, стоя посреди чужой избы, и говорила при этом складно, целыми кусками: и что говорила, и что чуяла, и что теперь будет, и на кого их всех оставили. Мин стоял у стены и слушал. Некоторые куски она повторила дважды, слово в слово, и он это заметил и подумал, что, наверное, она их уже говорила раньше — у себя, соседкам, или во сне.

Потом она вытерла лицо ладонью и сказала обыкновенным голосом:

— Собирайся. Чего у тебя есть?

У него была рубаха, в которой он стоял, и вторая, та самая, которую надевали три раза. Он взял вторую.

— И всё?

— И всё.

Тётка ещё раз оглядела избу — теперь по-другому, быстро, как считают, — и они пошли.

Дверь она притворила, но не подпёрла. Подпирать было незачем.

Двор был больше, чем у них, и людей в нём было пятеро.

Тётка. Дядька — большой, тяжёлый, с руками в чёрных трещинах, которые не отмывались. Старшая девочка, на два года старше Мина. Средний мальчишка, ровесник. И младшая, которая ещё не ходила как следует и всё время сидела где посадят.

Спать Мина положили в сенях, на лавке, у самой двери. Летом там было хорошо. Про зиму никто ничего не сказал.

Правила ему объяснили в первый вечер, и заняло это недолго.

— Есть будешь со всеми, — сказала тётка. — Даром никто не кормит, у меня своих трое. Воду носить будешь ты. Золу выносить будешь ты. Скотину гонять будешь с Ланем по очереди, через день.

Средний мальчишка — его звали Лань — посмотрел на Мина без всякого выражения. Ему только что отдали половину его работы, и он ещё не решил, хорошо это или плохо.

— Понял? — сказала тётка.

— Понял.

— Ну и всё.

Она ждала чего-то ещё. Мин не понял, чего, и промолчал, и тётка отвернулась к печи.

Работа была не трудная и её было много.

Вода — четыре раза в день вместо двух: на пятерых с половиной уходило вчетверо больше, чем на троих. От тёткиного двора до нижнего ключа выходило триста шесть шагов туда и триста двадцать четыре обратно, и Мин пересчитал это в первый же день, потому что старое число тут не годилось.

Зола — каждое утро, в кучу за овином. Зола была лёгкая и противная: она поднималась и лезла в горло, и если нести против ветра, то к концу першило.

Скотина — через день, с рассвета до полудня, на выгон и обратно. Гнать он умел плохо. Коровы его не слушались, потому что он не кричал, а тыкал их прутом, а тыкать было мало. Лань кричал, и его слушались.

— Ори, — сказал ему Лань на третий раз. — Чего ты молчишь. Ори на неё.

Мин попробовал орать. Вышло тонко и коротко, и корова не обернулась.

— Пень, — сказал Лань беззлобно и заорал сам.

Ели три раза. Мину клали столько же, сколько Ланю, и он посчитал и убедился, что столько же: тётка мерила ложкой и мерила честно. Только Лань съедал своё и лез в общий горшок за добавкой, а Мину лезть было нельзя. Ему этого не говорили. Он попробовал один раз и увидел, как тётка на него посмотрела, и больше не пробовал.

К концу второй недели он всё время хотел есть. Не сильно — ровно, как ноет зуб.

Старшая невзлюбила его сразу и не скрывала.

Причина была простая и справедливая: до Мина ей клали больше. Тётка мерила честно, только горшок остался тот же, а ртов стало на один больше, и старшая это посчитала раньше, чем Мин.

Бить она не била и дразнить не дразнила. Она делала мелкое. Снимала его рубаху со стены и клала куда-нибудь, чтобы он искал. Ставила ведро в сенях так, чтобы он задел в темноте. Говорила «а он опять сидит», когда он сидел, — и говорила это не ему, а в воздух, при матери.

Мин на это не отвечал, и её это злило сильнее, чем если бы отвечал.

Кричали в этом доме много.

Мин заметил это на четвёртый или пятый день и сначала решил, что тут просто такие люди. Потом стал слушать внимательнее и решил, что нет.

Кричали не тогда, когда что-то случалось.

Дядька приходил с поля молча, ел молча и садился чинить или сидеть. Так шло два дня, три дня. Он не был злой, он вообще почти ничего не говорил, и Мин видел, как он один раз подобрал младшую с земли и поставил на ноги, аккуратно, двумя руками, как ставят кувшин.

А потом что-нибудь падало. Или не находилось. Или старшая отвечала не так.

И тогда дядька орал.

Орал он страшно, долго, и не про то, что упало, а вообще: про то, что все сидят на его шее, что руки у всех не оттуда, что он один, что ему пятьдесят лет и он один. Тётка орала в ответ, и она орала лучше и дольше, потому что у неё это выходило складно. Старшая ревела. Младшая ревела просто от шума. Лань уходил во двор и сидел за поленницей, и Мин один раз сел рядом, и Лань его не прогнал.

Потом кончалось.