Держать

Он сел с третьей попытки.

Из носа сразу пошла кровь, и старик молча подставил тряпку.

Есть он не мог два дня: желудок не принимал, и брало только жидкое. Руки тряслись неделю, и мелкую работу — насторожку, узел на волосе — он смог делать только дней через десять.

Смотрение отвалилось начисто.

Он проверил на второй день, испугался и проверил ещё трижды. Пусто. Ни ступеней, ни густо, ничего — как в ту зиму под навесом, когда он умирал с голоду.

Оно вернулось через месяц с лишним, и вернулось не всё сразу.

Сперва он стал отличать живое от мёртвого — грубо, как после той зимы под навесом. Потом вернулось три ступени. Потом пять.

К осени он мерил как прежде и даже чуть тоньше, и решил, что обошлось.

А вдохи не вернулись.

До той весны он держал в покое двенадцать, а иногда четырнадцать. Летом он сел на осыпи и насчитал восемь. Он проверил на другой день — семь. Через неделю — девять.

Он мерил это до самого снега и вывел, что стоит теперь между семью и десятью, и выше не идёт.

Он потерял четверть и не знал, отчего именно: то ли трое суток что-то в нём порвали, то ли это от того, что месяц не ел толком.

Вернуть их он смог только через два года, и то не совсем.

Он записал это отдельно и обвёл, потому что это было первое в его жизни число, которое пошло назад.

А то, что он добыл за трое суток, осталось.

Вот это было главное, и он понял это не сразу, потому что первую неделю ему было слишком плохо.

Он проверил на десятый день, осторожно, как проверяют больной зуб: сел и стал вспоминать, что там было.

Отвар выше травы. Хлеб выше муки. Уголь поднимает, зола падает. Человек котёл. Внутри лестница, и по ней гонят. Почти всё уходит.

Всё стояло. Он проверил каждое звено — на отваре, на хлебе, на золе, — и всё сошлось, и ни одно не рассыпалось, как рассыпались тогда, на ручье, камешки с ничего не значащими числами.

Это был не бред.

Он сидел с этим и не знал, куда девать одну простую мысль: если бы старик не снял его с осыпи, он бы, может, дошёл и до последнего.

А может, и умер бы.

Проверить это было нельзя ни одним способом на свете, и он всю жизнь потом не мог решить, кто из них был прав.

Старик про эти дни не сказал ему ничего.

Ни тогда, ни через неделю, ни через год. Он не объяснил, зачем держал, не спросил, что это было, и не запретил.

Один только раз, месяца через два, разбирая корешки, сказал в сторону:

— У нас в Броду один такой сгорел. Резчик. Хороший был.

И больше ничего.

Мин ждал продолжения весь вечер. Продолжения не было.