Держать

Он говорил, наверное, полчаса, и говорил хорошо: он умел говорить про то, что можно показать пальцем, а тут всё можно было показать пальцем.

Мужики слушали внимательно.

Потом старший сказал:

— А колышки зачем?

Мин объяснил и про колышки: верхний ряд — сколько ставил, нижний — сколько взял, и по ним видно, какое место сколько даёт.

Мужик посмотрел на колышек.

— Так ты их что, каждый раз режешь?

— Каждый.

— И ходишь потом смотреть?

— Хожу.

Мужики переглянулись.

Дальше они ещё немного походили и по дороге показали Мину две вещи, которых он не знал.

Первую показал старший. Он остановился у поваленной берёзы, где Мин ходил четыре года и ничего не видел, присел и ткнул пальцем в кору с нижней стороны.

— Тут он трётся, — сказал он. — Видишь?

Мин посмотрел. Кора была потёрта — чуть-чуть, ровной полосой в ладонь, и он бы прошёл мимо и в сотый раз.

— Который?

— Не заяц. Барсук.

— А что с того?

— А то, что где барсук, там ходов много, и заяц оттуда сходит.

Мин попробовал сообразить, отчего сходит, и не сообразил, и понял, что и мужик не знает — знает только, что сходит.

Вторую показал младший, у ручья. Он поглядел на след, потом на воду, потом сказал, что зверь тут был не сегодня, а вчера к вечеру, и назвал час.

Мин спросил как.

Мужик стал объяснять и запутался. Он говорил про то, что след «сел», и про то, что вода к ночи подымается, и всё выходило не то, и в конце концов он сказал:

— Да ты гляди, оно и видно.

Мин поглядел. Ему не было видно.

Он тогда впервые за много лет вспомнил, как в семь лет стоял у знахаркина очага и не понимал, какой огонь.

Потом мужики сказали, что понятно, и ушли.

Мин остался стоять на тропе и не сразу сообразил, что произошло.

А произошло вот что: они всё поняли и ничего не взяли.

Он проверил это через год. Они по-прежнему брали свои сорок на двоих. Ни угла, ни двух пальцев, ни ветки, ни колышков.

Он сначала решил, что они не поверили. Потом узнал через старика, что поверили, и даже рассказывали в Ключах, что у травникова мальчишки всё по науке.

Он думал об этом долго и вывел вот что.

Старик знает и не может сказать. Мин может сказать, и его слушают, и кивают, и не берут.

И то и другое кончается одинаково.

Разница только в том, что старику не верят, потому что он молчит, а Мину верят и всё равно не делают — потому что для этого надо четыре года резать зарубки, а зарубки резать скучно, и на них не проживёшь, а сорок на двоих проживёшь.

Он тогда впервые подумал, что, может быть, дело не в том, чтобы уметь объяснить.

Мысль эта ему не понравилась, и он её отложил.