Держать

Зимой не собирали. Зимой чистили, толкли, настаивали, варили и ходили с этим в Ключи и в две соседние деревни, а раз в зиму — в Кривой Брод.

В Ключи ходил старик один. Мина он туда не брал ни разу и ни разу не объяснил почему, и Мин не спрашивал, потому что тут ему объяснений не требовалось.

Возвращаясь, старик иногда говорил, что там слышал. Говорил он это не Мину — просто вслух, разбирая мешок, и Мин слушал.

Так он узнал, что кузнец сломал руку и что теперь в Ключах кузнеца нет и ковать возят в Кривой Брод. Что зима стоит мягкая и падёж малый. Что староста хворает.

А в январе старик, развязывая мешок, сказал:

— На дальнем конце вдова померла.

Мин отложил то, что чистил.

— С детьми?

— С тремя.

— Их куда?

— Разобрали. — Старик развесил мокрое у печи. — Двоих взяли, младшего не знаю.

Мин посидел немного и стал чистить дальше.

Внутри отозвалось — тяжело, глухо, в том же самом месте, где отзывалось всегда, — и там осталось. Он уже не проверял, пойдёт ли дальше. Он давно знал, что не пойдёт, и перестал ставить себе этот опыт года полтора назад.

Он вспомнил, как она перебирала лук и говорила, что лук в этом году мелкий. Как сказала ему, что он на мать похож. Как она отгребала снег руками от привалённой двери, — этого он не помнил, потому что не видел, но представлял столько раз, что оно сделалось как своё.

Он подумал, что она умерла, наверное, оттого, что кормила четверых, а ела последняя. И что зиму, в которую она его выхаживала, она себе укоротила.

Посчитать это было нельзя. Он попробовал и бросил.

— Она меня выходила, — сказал он вслух.

Старик обернулся от печи.

— Когда?

— Позапрошлой зимой. Я лежал.

Старик посмотрел на него, кивнул и ничего не спросил.

И это оказалось лучше всего, что ему за два года про это говорили.

В ноябре он поймал себя на том, что не считает.

Это вышло случайно. Он снимал с жердей последнее и подумал, что надо бы прикинуть, на сколько хватит запаса.

И понял, что не прикидывал ни разу за осень.

Он остановился с пучком в руках.

Год назад в это же время он сидел под навесом у Клиновой ямы и считал мороженую картошку, и муку, и четырёх сусликов, и получил, что до января, а после января в счёте не было ничего. Он тогда пересчитал дважды, чтобы убедиться, что не ошибся.

А в эту осень он ни разу не подумал, сколько осталось.

Он проверил себя: пошёл и посмотрел, сколько в самом деле запасено. Запасено было немного и хватало впритык, как всегда у старика. Ничего особенного.

Просто он перестал считать.

Он постоял с этим немного и не понял, хорошо это или плохо. По всему выходило, что плохо: не считать — значит не знать, а не знать он не любил. Но внутри от этого было не как от ошибки.

Он повесил пучок и пошёл за водой.

Спросил он в конце декабря, вечером, когда делать было нечего.

Старик сидел и разбирал корешки, откладывая по кучкам, и Мин сидел напротив и делал то же самое, и они молчали часа полтора, и молчать с ним было легко.

— А почему ты меня оставил? — спросил Мин.

Старик не поднял головы.

— Ты про что?

— Тогда. Я у тебя зайца взял. Ты меня видел первый раз. Ты меня должен был прогнать.

— Почему должен?

— По счёту, — сказал Мин. — Я украл, работать не умел, еды у тебя на одного. Я потом два раза считал. Оба раза выходило — прогнать.

Старик отложил корешок и посмотрел на него.

Он смотрел довольно долго, и Мин ждал.

— Ты мне подошёл, — сказал старик.

— Чем?

Старик подумал.

Он думал честно — Мин видел, что честно, — он даже поднял руку, будто собирался что-то показать, и опустил.

— Не знаю, — сказал он. — Подошёл.

Он взял следующий корешок и стал его чистить.

Мин сидел напротив с корешком в руке и глядел на него.

Ответ был получен, и это был не ответ, и второго не будет — это он к тому времени уже понимал. Он мог спросить иначе, зайти с другой стороны, разложить перед стариком четырнадцать штук и четырнадцать других, — и получил бы то же самое, что получал весь год.

Просится. Не та. Подошёл.

Он вертел это в руках весь тот вечер и потом ещё много лет.