Держать

Нашла его вдова с дальнего конца.

Она шла мимо к сестре в соседнюю деревню и свернула — просто чтобы посмотреть, живёт ли ещё кто у ямы, потому что дым из-под навеса видели с дороги, а последние два дня не видели.

Она рассказывала потом, что дверь была не заложена, а привалена снегом снаружи, и она её отгребала руками.

Дальше он опять помнил кусками: как его везли на чьей-то волокуше, как тряско, как в избе было невыносимо жарко и он просил открыть.

Отпустило на четвёртый день.

Вдова его выходила, потому что больше было некому. Она поила его отваром, тем самым, который знахарка когда-то давала Клину и от которого Клину не помогло, а Мину помогло, потому что у Мина были лёгкие целые, а болезнь простая.

Он пролежал у неё три недели. Есть у неё по-прежнему было нечего, и всё, что она ему давала, она отнимала у своих, и оба они это понимали и не говорили об этом.

На третьей неделе он встал и пошёл.

Смотрение вернулось в марте, вместе с едой.

Оно вернулось не сразу и вернулось не такое: первые недели он различал две ступени вместо семи, и радовался и этим двум. К апрелю встало почти как было.

Он проверил и убедился, что не потерял.

А кроме этого от зимы у него осталось одно, и заметил он это не тогда, а гораздо позже.

Он перестал бояться, что будет плохо.

Не сделался смелым — смелым он не был и потом. Просто «плохо» перестало быть в его голове чем-то отдельным и особенным, к чему надо готовиться и чего надо избегать. Оно стало вроде погоды: бывает и такое, и в такое надо подкладывать дрова, а не решать, как быть.

Он пять дней пролежал один в промёрзшем сарае и не умер, и после этого шёл сильный дождь, и он под ним промок и не подумал ничего.

Взрослые считали это тупостью. Один раз он услышал, как про него сказали: ему всё равно.

Ему не было всё равно. Он просто перестал считать это за событие.

К апрелю он был жив, весил меньше, чем в девять лет весят, и жить ему было по-прежнему негде.

Вдова его больше взять не могла и сказала это прямо, и он с ней согласился, потому что видел её счёт своими глазами.

Он обошёл Ключи ещё раз, для порядка. Двор Косого, двор кузнеца, ещё три двора.

Нигде.

Он вернулся к яме, сел под навесом, где ещё лежало сено с осени, и стал думать, что делать.

Думать было не о чем, и он это довольно быстро понял.

Тогда он стал думать не о том, что делать, а о том, что он знает. Он знал, что зимовать под навесом второй раз нельзя: первый он прожил случайно, а на случай дважды не считают. Знал, что в Ключах его не возьмут. Знал, что Собачьи Зубы — верная смерть.

И знал, что за оврагом, за дальним ключом, куда ходить нельзя, — про это ему за два года сказали четыре разные вещи, и ни одна не сходилась с остальными.

Он это отметил ещё осенью и с тех пор время от времени доставал и разглядывал, как достают камешек из-за пазухи.