Держать

Мин просидел с этим до рассвета.

Он привык, что у чисел, если считать честно, ответ либо сходится, либо не сходится, и по этому видно, где ты сбился. А тут ответ сошёлся. Сошёлся, и был верный, и стоил человеку жизни.

Под утро он попробовал сообразить, что с этим теперь делать, и придумал два выхода, и оба оказались плохие.

Можно было перестать смотреть вовсе и верить только глазам, как все. Тогда он был бы как все: видел бы серое лицо и худобу, послушал бы возчика, свёл бы Клина к знахарке в ноябре. Это было соблазнительно ровно один вдох, а потом он понял, что это не выход: он ведь и глазами смотрел, и лица не разглядел, потому что смотрел не туда. Отказаться от второго смотрения значило отдать единственное, что у него было, и получить взамен то, чего у него и так не отняли.

Можно было спрашивать людей всякий раз. Но люди говорят, что видят, а видят они не всё; знахарка, положим, видит про тело, а про то, что видит Мин, ей сказать нечего. Выходило, что спрашивать надо каждого про его часть, а сколько всего частей — неизвестно.

Он не выбрал ни того ни другого и запомнил задачу целиком, как запоминал числа.

Она пролежала у него в голове потом ещё много лет.

Клин умер в конце марта, ночью, и Мин не заметил, когда именно.

Он задремал под утро, сидя, а когда проснулся, в избе было тихо не так, как бывает тихо, — и он понял ещё до того, как посмотрел.

Он сходил в Ключи и сказал старосте.

Хоронили на другой день. Пришло человек десять — больше, чем Мин ожидал: Клина в деревне не любили и не не любили, но руду он давал двадцать лет, и кузнец пришёл, и возчик, оказавшийся в тот день на Соляном пути, свернул и постоял.

Мин стоял с краю, как стоял на поминках по матери, и с ним было то же самое, что тогда: тяжело, глухо, и наружу ничего.

На него посмотрели два или три раза и отвернулись. Больше про это никто ничего не сказал: про него уже всё было сказано полгода назад, и добавлять было нечего.

Яму забрал староста — за долг, которого Клин, кажется, и не делал, но спорить было некому. Избу отдали какому-то родственнику с дальнего конца.

Про Мина спросили в тот же вечер.

— А этого куда?

Староста поглядел на него и почесал в затылке.

Мин стоял и ждал, и, ожидая, поймал себя на том, что смотрит на старосту тем самым смотрением — и что это ему сейчас ничем не поможет и ничего не скажет.

Он теперь всегда будет это помнить.

Он видел старосту хорошо: густо, ровно, спокойно. И это могло значить что угодно. Что староста возьмёт его к себе. Что он отдаст его в дальний конец. Что он вообще про него забудет к утру.

Всё это выглядело одинаково.