Держать

Он не спросил, кто. В Ключах это и так знали все, и вмешиваться в такие вещи было не принято, а Клин был не тот человек, который стал бы ходить и разбираться.

Он смочил тряпку, приложил Мину к уху и держал, потому что Мин держать не мог.

Потом сказал:

— Ты его вбок тянул?

Мин посмотрел на него.

— Видел?

— Нет. По следам.

Клин помолчал.

— Придумано неплохо, — сказал он. — Только вот что. Ты тянул, и он поехал. А удержать надо было тебе, не ему. Он тебя весит вдвое. Ты его сдвинул, а дальше кто держать будет? Ты?

Мин молчал.

— Придумать можно что хочешь, — сказал Клин. — А держать нечем.

Он выжал тряпку и приложил снова.

— Не расти́ то, чего нет, — сказал он. — Изведёшься.

Он сказал это без укора и без жалости, ровным голосом, каким говорил про руду, и Мин понял, что это не утешение и не насмешка, а такая же вещь, как «половину сыпь».

Он проверял это до самой весны.

Он не поверил на слово — не потому, что не верил Клину, а потому, что верить на слово он не умел. Он проверял по камням, потому что камни не врали.

Считать выходило вот как.

Ему нужно было поднять полную корзину. Он мерил её теми же камнями и получил, что она тянет примерно на два тех, которые он носил, и ещё немного. Значит, ему надо было вырасти вдвое с лишним.

За зиму он прибавил вдвое, но прибавил на лёгком, а на тяжёлом прибавка выходила меньше — он проверил и на тяжёлом тоже, и там за всю зиму получилось шагов на пять. Значит, вдвое считать было нельзя.

Он попробовал считать по-честному и запутался, потому что не хватало чисел. Тогда он стал считать грубо: сколько зим.

Выходило много зим. Выходило столько, что он к концу их будет уже не мальчишкой, а Бык и Лань к тому же концу тоже прибавят, и прибавят больше.

Он пересчитал дважды и получил одно и то же.

Это был первый счёт в его жизни, который сошёлся и который ему не понравился.

К концу апреля он перестал носить камень.

Не бросил в сердцах и не забыл. Просто однажды дошёл до осыпи, посмотрел на свой камень, посчитал в уме ещё раз и не стал его поднимать. Считать то, на что уже знаешь ответ, — переводить время.

Камень так и остался лежать, где лежал, и Мин потом ещё года три, проходя мимо, узнавал его среди прочих.

Работать он не перестал. Он по-прежнему сыпал половинами, таскал наверх, чистил, ходил в кузню и в лавку, и от этого у него понемногу делались руки, но делались они сами, а не оттого, что он их делал.

А свободное время у него теперь освободилось.

Раньше оно всё уходило на камень. Теперь уходить ему было некуда, и он стал сидеть.

Сидеть было где: у ямы, на осыпи, у ручья за осыпью — вода там шла из-под камня, как у нижнего ключа, только меньше и холоднее. Он садился и смотрел, и в этом единственном деле он ничего никому не проигрывал, потому что тут не было ни веса, ни роста, ни того, кто кого держит.

Сначала он сидел понемногу.

Потом стал сидеть дольше.