Держать

Дядька, когда его спросили за столом, сказал: трясина за оврагом. Мин про эту трясину слышал впервые в жизни, а прожил тут семь лет.

Старуха с того конца сказала: место дурное. Она сказала это как знахарка — коротко и не объясняя, — и добавила, что там и раньше пропадали, давно, до неё. Кто пропадал, она не помнила.

А Быков отец сказал, что живёт там за оврагом старик, один, травник, и что к нему ходить не надо, а детям и подавно.

— Он и приманивает, — сказал Быков отец.

— Кого приманивает?

— Кого попало.

Мин сложил это всё и посмотрел, что вышло.

Волки не сходились с землёй. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него ничего не говорили конкретного. А старик не сходился с волками и с трясиной, потому что если старик, то при чём тут волки.

Четыре объяснения, и ни одно не сходилось с остальными тремя.

Мин заметил при этом одну вещь: люди, говорившие всё это, не спорили друг с другом. Соседка кивала на трясину, дядька кивал на волков. Их не заботило, что вместе оно не складывается. Им было довольно, что складывается по отдельности.

Это его удивило сильнее, чем сами объяснения.

К первому снегу он перестал говорить вслух то, что видел.

Это вышло не сразу и без обиды. Он просто сложил: с Ланем не вышло, с тёткой вышло плохо, а больше некого. Знахарка скажет, что не знает, — она честная и правда не знает. Соседка испугается. Старуха с того конца скажет «судьба».

Спрашивать было не у кого. Он проверил это дважды, и второй раз был уже лишний.

Значит, оставалось смотреть.

Смотреть было можно. Смотреть никто не запрещал, за это не били и это ничего не стоило. И отобрать это было нельзя: оно не лежало ни в сундуке, ни на полке, ни во дворе, откуда всё уже вынесли.

Он взял вёдра и пошёл за водой.

Триста шесть шагов туда. Утро было холодное, вода шла густая, и он смотрел на неё, пока набиралось.