Страница 81 из 82
— Ты собираешься спать сегодня или решила основать ещё и ночную академию мученичества?
Я, не поднимая головы, отвечала что-нибудь вроде:
— У меня всего три десятка записей, две спорные схемы и четыре повитухи, каждая из которых уверена, что именно её бабка говорила окончательную правду о женском теле.
— Значит, положение хуже, чем я думал.
— Намного.
Тогда он подходил ближе, забирал у меня перо, невзирая на протесты, и предлагал пройтись хотя бы до галереи, прежде чем я окончательно срастусь с креслом и учебными таблицами. И я шла. Иногда ворча. Иногда сразу сдаваясь. Иногда делая вид, что это я сама решила проявить благоразумие.
Он слишком хорошо меня знал, чтобы верить в эту версию.
Лисса тоже осталась рядом, хотя наша близость приняла ту форму, которую в начале этой истории я бы не сумела даже вообразить.
Мы не стали подругами в лёгком, девичьем смысле слова. Между нами было слишком много сложного для такой простоты. Но нас связало другое — уважение, пережитое вместе, ребёнок, которого мы обе однажды держали на руках в миг, когда мир едва не разломился, и редкое, взрослое понимание того, что женщины порой становятся друг другу ближе не через сходство, а через общую пройденную боль.
Её дочь росла удивительным созданием.
Крылья у неё окрепли раньше, чем исчезла любовь к совершенно земным проделкам, и к тому времени, когда ей исполнилось четыре, весь замок уже привык к тому, что в галереях периодически проносится маленькая золотистая молния с восторженным визгом, а следом кто-нибудь из слуг в почтенной панике просит «малую госпожу немедленно спуститься с карниза, потому что у старого Нерта слабое сердце».
Спускаться немедленно она, конечно, не собиралась.
Зато прекрасно разговаривала.
И, к несчастью для всех нас, очень быстро научилась задавать вопросы.
Однажды я застала её в саду, где она с глубокомысленным видом сидела на низкой каменной ограде, болтая ногами и хвостом, и допрашивала совершенно сбитого с толку молодого стража:
— А если я будущая защита рода, мне можно не есть кашу?
Страж смотрел на неё так, будто чувствовал подвох, но не понимал, где именно.
— Малой госпоже… наверное… всё равно нужно есть кашу.
— Даже защите рода?
— Особенно защите рода.
Она тяжело вздохнула с видом человека, на чьи плечи преждевременно возложили слишком суровый долг, и заметила:
— Быть важной очень неудобно.
Я не удержалась от смеха.
Она тут же обернулась, увидела меня и, расправив крылышки для важности, заявила:
— Вера, скажи ему, что мне можно не кашу, а пирог.
— Нет, — ответила я.
— Почему?
— Потому что я тоже защита рода в некотором смысле, и я на стороне каши.
Она посмотрела на меня долгим, почти оскорблённым взглядом.
— Это предательство.
— Это медицина.
— Ещё хуже!
Лисса потом утверждала, что ребёнок пошёл характером не в кого-то одного, а в нас всех понемногу, и именно поэтому замок однажды либо расцветёт, либо не выдержит.
Скорее всего, она была права.
К тому времени школа уже перестала быть просто моей затеей.
У меня появились помощницы, затем ученицы, затем женщины, которые сами начали учить других. В городах по соседству стали появляться комнаты для рожениц по образцу нашего отделения. Несколько молодых лекарей — к моему глубокому удовлетворению, и мужчин, и женщин — просили позволения учиться у нас именно женскому здоровью и помощи в родах. Писари, сперва смотревшие на мои списки с искренним ужасом, теперь уже довольно ловко переписывали руководства по уходу за младенцами и основам помощи при тяжёлых родах. Самые важные из этих записей мы даже начали отправлять в другие земли через союзные дома.
Иногда, глядя на всё это, я думала о той девушке, которая когда-то оказалась здесь потерянной, испуганной и уверенной, что её главная цель — просто выжить и вернуться назад.
Ей было бы трудно поверить, что однажды она сама станет здесь чем-то большим, чем случайность.
Но именно это и произошло.
Однажды тёплым вечером, когда лето уже клонилось к своей зрелой, медовой половине, я вышла во внутренний сад, где у старого фонтана Райнар учил маленькую драконицу «летать разумно», что само по себе звучало как оксюморон.
Она, разумеется, понимала это по-своему.
— Выше! — требовала она, взмахивая крылышками.
— Ниже, — невозмутимо отвечал Райнар. — Разумно — это не в облака.
— Но в облаках красиво!
— А падать оттуда некрасиво. И крайне больно.
— Если красиво лететь, то можно.
— Это не логика, это бедствие.
Она надулась, взлетела всё-таки чуть выше дозволенного, сделала в воздухе круг, опасно красивый для столь маленького существа, и, к общему ужасу ближайших слуг, действительно приземлилась вполне благополучно — прямо мне под ноги.
— Смотри! — объявила она гордо. — Я умею.
— Вижу, — сказала я, присев к ней. — И очень надеюсь, что твой отец сейчас не поседеет окончательно.
— Он уже почти, — доверительно сообщила она и громким шёпотом добавила: — Но не говори ему.
Я подняла взгляд.
Райнар шёл к нам через сад, и вечерний свет ложился на его лицо так спокойно, что у меня до сих пор порой замирало сердце от простой мысли: это моя жизнь, мой человек, мой дом. Он остановился рядом, посмотрел на ребёнка, потом на меня и с той обречённой нежностью, которая всегда появлялась в нём рядом с нами обеими, сказал:
— Я на минуту отвернулся.
— Это была ваша первая ошибка, — серьёзно заметила девочка.
— Благодарю за признание.
Она важно кивнула и, решив, что взрослые теперь могут скучно разговаривать без неё, умчалась к Лиссе, которая как раз выходила в сад с чашкой травяного настоя и тем выражением лица, какое бывает у матерей, давно переставших удивляться невозможному.
Райнар сел рядом со мной на низкую каменную скамью.
Некоторое время мы молчали, слушая вечерний сад, плеск воды и далёкие голоса из замка. Потом он мягко взял мою руку в свою и, не глядя на меня, спросил:
— Ты сегодня опять слишком долго была на ногах?
Я отвернулась и медленно проговорила:
— Возможно…
— Это не ответ.
— Это дипломатия. И такстическое отстулпение.
— Ты стала совсем невыносимой.
— Неправда. Я просто удачно вышла замуж.
Он усмехнулся и наконец повернулся ко мне.
— Устала?