Страница 70 из 82
Глава 44
Малышка оказалась тёплой. Не тревожно горячей, а просто живой, настоящей, мягкой, с чуть сбившимся дыханием и дрожащими крылышками. Она посмотрела на меня снизу вверх совершенно серьёзно и вдруг, как тогда утром, коснулась пальцами моей одежды.
У меня в груди что-то оборвалось.
— Всё будет хорошо, — солгала я так тихо, что, к счастью, она всё равно не могла понять слов.
Я передала ребёнка Райнару.
Он взял дочь почти машинально, не отрывая взгляда от меня. По тому, как напряглись его руки, я поняла, что это едва ли не единственное, что удерживает его сейчас от того, чтобы силой унести нас всех отсюда, наплевав на последствия.
Тарвен уже очнулся от оцепенения и хрипло, очень быстро начал объяснять последовательность. В старом нижнем зале ещё держался первичный контур. Если перевести узел с ребёнка на другого носителя, признанного Гранью, а затем замкнуть родовую цепь через прямую связь с главой дома, можно попытаться не просто затянуть разлом, а стабилизировать его окончательно — так, чтобы род перестал быть для него открытой раной. Это значило больше, чем просто спасти замок на одну ночь. Это значило дать этому миру шанс больше не жить в ожидании нового прорыва через ту же линию.
Цена за это в теории не была определена.
Практически это означало, что я войду в самую точку разрыва и позволю силе пройти через себя почти без защиты.
Мы спустились в нижний зал под сопровождение звука, который уже невозможно было назвать просто гулом. Это был надлом мира, растянутый во времени. Камни трескались, стены покрывались светящимися нитями, воздух жёг лёгкие. Когда перед нами открылось пространство древнего сводчатого зала, я поняла, почему хранители говорили о нём почти шёпотом.
В самом центре пола сиял круг, составленный из знаков настолько древних, что они казались не начертанными, а выросшими в камне вместе с ним. Над кругом дрожал столб света, и внутри этого света то проступали, то исчезали очертания чего-то иного — не образов моего мира, как прежде, а самой ткани между мирами. Это было похоже на треснувшее стекло, сквозь которое видны сразу сотни отражений, наложенных друг на друга.
Я остановилась на краю круга и вдруг очень ясно поняла, что могу не вернуться.
Странно, но именно эта мысль принесла не ужас, а предельную ясность.
Райнар передал дочь Лиссе. Лисса прижала девочку к себе так крепко, как будто хотела запомнить её вес, тепло и дыхание до последней черты. Потом она подошла ко мне.
Мне казалось, что она скажет что-нибудь важное, горькое, достойное этой минуты. Но Лисса просто взяла меня за обе руки, крепко, почти больно, и сказала:
— Вернись, если сможешь.
Я кивнула, потому что иначе уже не смогла бы сохранить лицо.
Райнар подошёл последним.
Несколько секунд он молчал, и я видела, с каким усилием он удерживает себя в границах воли. Сила у него под кожей светилась так ярко, что мне было страшно представить, чего ему стоит не разнести весь зал одним только инстинктом защитить.
— Я могу приказать тебе не делать этого, — сказал он наконец.
— Можешь, — ответила я. — Но не сделаешь.
Он закрыл глаза и тихо, неровно выдохнул.
— Ненавижу, когда ты права.
— Это делает меня особенно ценной.
На его губах дрогнула тень той самой улыбки, которую я, возможно, уже никогда больше не увижу.
Потом он коснулся моего лба своим, и это простое движение оказалось страшнее любого признания.
— Если станет слишком тяжело, отпускай всё, кроме меня, — сказал он. — За связь держись. Только за неё.
Я кивнула.
Тарвен дал знак.
Я вошла в круг.
Сначала ничего не произошло. Свет лишь сомкнулся вокруг меня плотнее, как вода, в которую заходишь глубже, и мир сразу стал звучать иначе — не снаружи, а внутри. Я слышала Сердце дома. Не удар, не ритм, а саму суть его существования: древнюю, усталую, упрямую. Слышала родовую магию, проходящую по залу, как кровь по жилам. Слышала Грань, и в её голосе уже не было простого зова. Теперь это был голод.
Тарвен начал читать формулу закрепления. Остальные хранители подхватили. Райнар вошёл во внешний контур и протянул мне руку.
Я взяла её.
И в тот же миг свет ударил.
Если раньше мне казалось, что я знаю, что такое боль на разрыве миров, то теперь я поняла, насколько наивна была. Это не было похоже ни на огонь, ни на холод, ни на рану в привычном смысле. Скорее казалось, что меня выворачивают наизнанку, заставляя одновременно существовать в нескольких слоях реальности. Моё тело было здесь, в круге, на камне нижнего зала. Моя память вдруг оказалась дома, в прежнем мире. Моё сознание шло по Грани, сквозь бесконечный шов между возможным и невозможным. А моя душа — если у боли вообще есть доступ к душе — цеплялась за единственное, что удерживало меня от распада: за руку Райнара.
Сила проходила через нас обоих, но в меня она входила как в открытую рану. Я чувствовала, как родовая магия, не признававшая меня по крови, всё же принимает меня по праву выбора, по признанию дома, по тому месту, которое я уже заняла, сама того не заметив. Это принятие не было мягким. Скорее оно походило на жестокую проверку: выдержу ли я то, на что претендую.
Грань ответила ударом.
Я закричала.
Мне показалось, что я падаю сразу во все стороны. Перед глазами вспыхивали картины, смыслы, символы, лица, чужие годы. Я видела старые поколения этого рода, браки ради выгоды, войны, рождения, смерти, клятвы, от которых давно остались только слова в летописях. Видела первый прорыв, из-за которого когда-то и была построена эта линия защиты. Видела, как Сердце дома выбирает не самых сильных, а тех, кто остаётся.
И вдруг среди этого потока — ребёнка.
Маленькую девочку с дрожащими крылышками, ещё не умеющую говорить, но уже тянущуюся в воздух прежде, чем научиться уверенно стоять на ногах. Ту, в которой род мог или обновиться, или погибнуть. Ту, которую всё это должно было сломать, если бы я не встала здесь.
Я поняла, что именно нужно делать.
Не просто держать поток. Не просто замыкать контур.
Нужно было изменить сам рисунок отклика.