Страница 52 из 82
Нити, сжимавшие грудь ребёнка, ослабли. Узор вспыхнул в последний раз — и начал таять, втягиваясь под кожу. Холод отступил так резко, что я едва не повалилась вперёд. Ребёнок закашлялся, сморщился — и наконец закричал.
Самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала.
Лисса рыдала уже в голос.
Она метнулась вперёд раньше всех, подхватила младенца на руки и прижала к себе так крепко, будто хотела вжать обратно в жизнь самим телом. Ребёнок плакал, дёргал крохотными руками, живой, тёплый, настоящий.
Я попыталась встать — и не смогла.
Пол качнулся. Кто-то подхватил меня прежде, чем я ударилась виском о край колыбели.
Райнар.
Я узнала его сразу — по рукам, по тому, как резко он втянул воздух, увидев что-то у меня на запястье.
Там, где свет обвивал мою кожу, проступил тонкий серебристый след. Как живая нить, впаянная под кожу.
— Вера, — сказал он так тихо, что это почти не было голосом. — Посмотри на меня.
Я посмотрела.
В его лице было столько страха, что у меня на секунду защемило сердце сильнее, чем от боли.
— Я в порядке, — соврала я.
— Нет, — отрезал он.
Но спорить сил не было.
Лисса подошла к нам, всё ещё прижимая ребёнка к груди. Лицо у неё было мокрым от слёз, волосы выбились из причёски, платье сбилось на плече — и никогда ещё она не казалась мне такой настоящей. Не придворной, не частью чужой семьи, а просто женщиной, у которой только что чуть не отняли самое дорогое.
Она остановилась передо мной и вдруг опустилась на колени.
Я растерялась.
— Лисса, что ты…
Но она покачала головой, не давая мне договорить.
— Нет, — сказала она хрипло. — Дай мне это сделать.
Ребёнок тихо всхлипывал у неё на руках. Она наклонилась и коснулась губами моих пальцев — жест старый, родовой, явно значащий больше, чем просто благодарность.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает одна из свечей.
— Ты спасла мою дочь, — сказала Лисса, поднимая на меня глаза. — Не как лекарь. Не как чужая женщина под щитом. Как одна из нас.
У меня перехватило дыхание.
Старший слуга, тот самый, что кричал не подходить, медленно склонил голову. Потом ещё один. И ещё. Не все — но достаточно, чтобы я поняла: это видят. Это признают.
Одна из пожилых женщин, няня, которая прежде смотрела на меня с явным недоверием, вытерла глаза фартуком и пробормотала:
— Дом её принял.
Я хотела сказать, что это невозможно. Что я не Ашеон. Что я вообще не отсюда. Что они не понимают, насколько всё запутаннее.
Но в этот момент шёпот в стенах, обычно тревожный, вдруг стал тихим и тёплым, почти похожим на вздох облегчения.
Своё.
Я застыла.
Райнар всё ещё держал меня, не убирая руки с моей спины, словно боялся, что если отпустит, я исчезну или упаду. Я чувствовала, как сильно он напряжён, и всё же не вмешивался. Это тоже было признание — не словом, а тем, что он позволил этой минуте случиться не для него, а для меня.
Лисса поднялась, осторожно покачивая ребёнка.
— Ты пойдёшь к нему, если захочешь, в любое время, — сказала она. — Без просьб. Без разрешений. Это мой дом тоже. И для тебя здесь теперь открыта каждая дверь, которую я могу открыть.
У меня защипало в глазах.
Я не помнила, когда в последний раз чьи-то слова ранили так сильно — именно потому, что были добрыми.
Потому что какая-то часть меня всё ещё жила с убеждением, что я временная. Что чужая. Что однажды меня либо вытолкнут, либо я сама уйду.
А сейчас женщина из рода Ашеон стояла передо мной с ребёнком на руках и говорила: ты своя.
Не для всех, я это понимала. Эссель бы скорее задохнулась, чем признала подобное. Совет тем более. Но для части семьи — для живых людей, а не для титулов — что-то действительно изменилось окончательно.
И, возможно, самое страшное было в том, что мне этого захотелось.
Захотелось поверить.
Позже, когда лекарь осмотрел ребёнка и подтвердил, что опасность миновала, когда слуги разошлись, а комната постепенно снова стала просто комнатой, а не местом древнего ужаса, я всё ещё сидела в кресле, укутанная в чью-то шаль.
Райнар стоял у окна. Молчал.
Я смотрела на его спину и понимала: он думает не только о том, что едва не случилось с ребёнком. Он думает о моей руке. О следе под кожей. О том, что древняя магия рода откликнулась на меня так, как не должна была.
Наконец он обернулся.
— Тарвену это не понравится, — сказал он.
— Мне тоже, — честно ответила я.
Он подошёл ближе, сел передо мной на корточки и осторожно взял моё запястье. Его пальцы были тёплыми. Серебристая нить под кожей всё ещё едва заметно светилась.
— Болит?
— Уже нет. Только странно.
Он долго смотрел на след, потом поднял глаза на меня.
— Когда Лисса сказала, что ты одна из нас… — начал он и замолчал.
— Что? — тихо спросила я.
Уголок его рта дёрнулся, но улыбкой это не стало.
— Я понял, что не могу с этим спорить.
Сердце у меня сжалось.
— Райнар…
— И это пугает меня меньше, чем должно, — добавил он ещё тише.
Я не нашла, что ответить.
Потому что меня это тоже пугало меньше, чем должно было.
И именно поэтому, когда из соседней комнаты донёсся спокойный, уже сонный вздох ребёнка, а стены дворца ответили ему тихим, мирным шелестом, я впервые не почувствовала себя здесь случайной ошибкой.
Только человеком, которого этот странный, древний, опасный дом на миг — или, может быть, уже не на миг — всё-таки впустил внутрь.